— Ваше Святейшество, — сказал кардинал Буонависта с тем же неизменным тоном и выражением лица, не комментируя эмоциональное излияние понтимакса, но размышляя, как в крови неаполитанца смешиваются южные ветры, дым Везувия, пенящиеся волны Тирренского моря и бочонки… А, нет!!! Не бочонки! Целые бочки красного неаполитанского вина.
Несмотря на эти пышные образы, кардинал холодно посмотрел на понтимакса сквозь очки и лишь сдержанно сказал:
— Теперь я оставляю вас с вашими важными обязанностями. У нас будет еще время дома вернуться к этой теме и рассмотреть ее под другим, более аналитическим, углом зрения. Слава Иисусу!
— Во веки…
«Щелк!» Разговор окончен.
— Селедка копченая! Лакерда миланская!!! — восклицает выведенный из себя понтифик и еще раз решает заменить Буонависту, как только вернется домой, но в тот же момент передумывает, потому что знает, что у селедки есть косяк сторонников, которые не оставят его в покое и которых не остановит и его понтимаксимальный статус, поэтому заканчивает громко, по-неаполитански нараспев: Ma va fa’n’cul!
— Глубокоуважаемый Консарх! — взволнованно восклицает Каллистрат с экрана после принятия мультимедийного вызова Славена Паканского на своем мониторе в штаб-квартире НОУЦ и, очевидно, в тот момент, когда видит голографическое изображение Консарха в тесноте своего кабинета.
— Как вы, Владыка? — беспечно спрашивает Паканский и, не дожидаясь ответа главы домицильной униатской церкви, продолжает тем же тоном: Я слышал, что у вас есть личное послание для меня. Так ведь?
— Да, Консарх, о-чень лич-ное!.. — подтверждает Двойной господин Каллистрат. — И речь в нем идет о важном визите, который состоится во время освящения нашего нового храма по воле нашего понтимакса…
— Что? — восклицает Консарх, впервые искренне заинтересовавшийся разговором.
— …его светлости Иннокентиуса XI, — безразлично закончил владыка, не выказывая радости от того, что сумел поразить тщеславного консарха.
— А уж не сам ли он лично приезжает? — Каран Великий вскочил со своего консархийского кресла.
Подобный визит, над осуществлением которого, сказать правду, он работал уже много лет, согласовывая его по всем возможным церковным и светским дипломатическим каналам, принес бы огромную пользу для консархии и ее будущего. Ведь именно Римская церковь по-прежнему имеет решающее влияние на продвижение консархий по пути к европеальным ассоциациям, а для Консархии Корабля и Прибрежья, для внутреннего, а тем более для международного статуса ее церковной общины и, конечно же, для его карьеры… решающее значение имел бы переход из третьего во второй европеальный круг, в который, с одной стороны, пробиться было совершенно невозможно, с другой — для этого было бы достаточно всего лишь намека Всекатолического Центра Ватикан-Сикстины со Святым Престолом. Особенно если бы за дело взялся сам Иннокентиус.
— Да, Он приедет, — после драматической паузы энергично выпаливает Каллистрат, а Славен Паканский в приливе блаженного подобострастия садится в тронное кресло консарха и вновь чувствует радостное пульсирование вен на висках, которые прерывает энергичное добавление владыки: Но!
— Но? — повторил Каран тихим голосом.
— Но при условии, что ни в коем случае на одном уровне с новой церковью не будет построена новая мечеть, — поясняет Каллистрат.
— Что это значит? — растерянно спрашивает усталый консарх.
— Это значит, что нам поставлено четкое условие для приезда понтифика на наш Корабль.
— Но почему именно сейчас? — не понимает Паканский.
— Потому что там не хотят дальнейшего распространения азиатской веры на европеальной почве…
Славен Паканский почувствовал, как в один миг у него в голове застучало от поднявшегося давления.
— Да что ты себе позволяешь?! — кричит консарх и энергично встает с кресла, гневно вытягивая вперед вопросительно раскрытую ладонь и стуча перед объективом собственной камеры связи массивным золотым кольцом с красным камнем, символом консархической власти, которое он носит на среднем пальце.