Каллистрат отпрянул, испугавшись грозно протянутой руки и огромного рубина, и едва произнес:
— Но Ваше Высокородие, пожалуйста, успокойтесь… Я не хотел…
— Запомни раз и навсегда! — не переставал пылать Паканский. — Во-первых, эта вера распространена не только у нас, но и в их собственных консархиях. Во-вторых, благожелательное отношение к другим религиям, под которыми в первую очередь понимается мусульманская конфессия, всего несколько месяцев назад, уже не припомню в который раз, выдвинули нам в качестве условия с самого брюссельского верха. И тогда эти твои из курии… или, как она теперь называется, Совет Сикстинского Рима — не сказали ни слова против, вели себя так, будто им все до лампочки…
— Конечно, вы совершенно правы, Консарх, — сказал захваченный врасплох ошеломленный Каллистрат. — Это двойные стандарты, и нам самим придется решать, как мы поступим, — понизив голос, добавил предстоятель, опасаясь гнева Консарха, — они все время так делают…
— И как мы поступим?
— Что значит, как? — энергично выступил Владыка. — Ну, естественно, — опустим мечеть на один уровень, на нижнюю платформу Корабля. Честно говоря, не понимаю, что в этом такого страшного.
— Да все страшно! — взволнованно перебивает его Каран Великий и снова вытягивается, вставая с кресла так, что камера остается внизу под ним, и этот образ ненормально выросшего и разъяренного консарха пугает и предстоятеля церкви. — Это ужасно, потому что, как только я подпишу распоряжение это сделать, последуют действия со стороны соседних консархий с мусульманским большинством, а представители Брюсселя немедленно отреагируют и опубликуют внеочередной отчет с наложением санкций, где будет написано, что наше продвижение во второй европеальный круг в очередной раз откладывается еще на три года… Кроме того, они аннулируют все фонды и перекроют финансы, предназначенные для подготовки перехода в следующий европеальный круг… Ты хочешь, чтобы это произошло сейчас, когда мы на пороге перехода во второй круг? Ты этого хочешь?!
— Да… думаю… конечно, нет! — по ту сторону экрана успокаивающе подтверждает Предстоятель домицильной Униатской Церкви, а потом доверительно добавляет: — Но, Ваше Высокородие, у нас будет возможность сказать это самому Иннокентиусу. Вы скажете лично ему на ухо, а он уже высокопоставленным еврократам… Более того, сам его приезд станет мощным сигналом именно для Брюсселя.
— Ясно, ясно… — повторяет Каран машинально, быстро обдумывая ситуацию и ее возможные последствия, особенно бунты и тому подобные осложнения, которыми непрерывно сопровождается каждое межрелигиозное столкновение в этом регионе: «Я сто раз говорил этим дебилам, — резюмировал он, — что акционерная политическая система может абсорбировать любые импульсы массового недовольства, за исключением межрелигиозных отношений. Они способны за короткое время породить кризис и столкновения с непредсказуемыми последствиями… Европеальные бюрократы не осознают, что консархии, впервые в своей истории, могут начать воевать друг с другом, и при этом по причине взаимного непонимания именно в этой области».
Каллистрат прочитал его мысли по его блуждающему взору и, видя, что страх работает на него, быстро оправился и вновь обрел прежнее высокомерие.
— Решайте по вашему усмотрению, Консарх, — казалось, что владыка определенно идет на попятную, но собирается с силами и продолжает: Я просто хотел донести до вас условия визита понтимакса. Если мы не послушаем его сейчас, нет ни единого шанса, что сикстинский понтимакс приедет сюда в ближайшие двадцать лет… даже если будут открывать целый комплекс храмов на будущей, еще более высокой платформе Корабля. Вы понимаете, что это будет значить для нас. Все наши усилия пойдут прахом! — энергично завершает Каллистрат.
Каран выслушивает тираду и, все еще стоя, внимательно молча смотрит на лик владыки.
— Прахом? — наконец недовольно повторяет Консарх, который именно этого и боится, смотрит вниз на свой богато украшенный служебный стол, который вдруг стал обычным и низким, ниже, чем когда-либо прежде, а затем бессильно опускается в кресло, и ему, внезапно ослабевшему, кажется, что он проваливается в нем до самого пола кабинета. — Я отключаюсь, мне надо подумать, — говорит Славен Паканский, не желая демонстрировать нахлынувшее вдруг уныние.
— Конечно, — спокойно говорит владыка с нескрываемым ликованием, потому что ему удается сломить этого вообразившего о себе невесть что г…решника, вознесенного на высочайшую должность, и, не произнеся ни слов прощания, ни благословения, он первым отключается от коммуникации. Каран замечает это своим самым изощренным чувством, чувством консархического тщеславия, и говорит себе, что не забудет наглости этого павлина с лиловым гребнем на голове.