Таким образом, экзотическая мечта отечественного миллиардера, Консарха доминиона Корабль и Прибрежье, его Превосходительства Славена Паканского внезапно исчезла, причем скорее из-за его разочарования во лжи, в которой он жил с женой, чем из-за ее неожиданного вступления в пространство его восставшего ото сна эроса. Однако он чувствует, что София, хотя и визжит, и талдычит надоедливо, как и всегда, на этот раз, что чувствуется по какой-то неожиданной интонации, говорит с другой мотивацией: а именно, что она хотя и не была удовлетворена до конца, чему он сам был свидетелем, но все же осталась довольна любовной игрой с молодым и хорошо оснащенным Поляковым. Этот опыт позволяет ей преодолеть перманентную фрустрацию, вызванную тотальной сексуальной пассивностью и постоянными мигренями, которыми муж мстит ей в течение многих лет.
— Я тоже имею право на собственную головную боль! — восклицает по привычке София Паканская, обеспечивая себе вдобавок полное сексуальное алиби от измены мужа, которой, как она ошибочно предполагает, даже не только не было, но и не существует никакой возможности, что мысль о ней могла зародиться хотя бы на краешке его сознания. То есть, что он страдает от этих своих импотентных мигреней, и на этом всё. А она получила свою долю благодаря волшебному искусственному члену с виду романтического Полякова.
Естественно, при упоминании слов головная боль из медицинской аптечки, находящейся в мраморном столике в ванной, и на этот раз выскакивает таблетка с клеймом фирмы «Колегнар» и широкий прозрачный стаканчик из неополимера, материала со стабильной молекулярной структурой, нерастворимой в жидкости, который автоматически до краев заполняется чистой фильтрованной водой — не забудем добавить — производства компании, находящейся в его мажоритарной акционерной собственности.
При взгляде с той высоты, на которой Злата любит летать на своем скейтборде, ночью при полной луне и при сильном ветре, разгоняющем густую, почти облачную пелену смога, пространство консархии тянется вдаль во всей своей сконцентрированной, хотя и лишь кажущейся импозантности. Внизу тусклым светом сияют фонари на аксиометрически проложенных проспектах и улицах, а между ними теснятся здания и немногие сохранившиеся старые дома, показывая ярко освещенные границы с соседними консархиями.
Как и в огромном разлапистом здании Корабля, представляющем собой неправильную пирамиду и расположенном в самом центре этой консархии, так и в основных постройках соседних консархий, Злата узнает характерные для них капитальные постройки, бросив взгляд на эту, как кажется, аккуратно упорядоченную городскую карту, на которой единственная свободная форма — это извилина реки, которая выглядит так, будто ее закатали в асфальт и, в отличие от оживленных дорог, она будто замерла на месте…
Злата стоит на металлической балке правого крыла ржавой полуразвалившейся стальной конструкции огромного и давно уже заброшенного и забытого креста высотой со старинный десятиэтажный дом, более полувека тому назад установленного на оголенной вершине горы, возвышающейся над Городом. Время от времени, через какие-то странные промежутки, потрескивая или гудя, в разных местах разваливающегося сооружения ненадолго вспыхивают лампочки, оставшиеся с тех времен, когда крест сиял сильным и постоянным светом…
Она очень любит этот широкий и бескрайний вид на дали, простирающиеся под разрушающимся нагорным крестом, да и само это место, куда уже почти никто не приходит. Здесь она чувствует себя так, словно находится в своем собственном укрытии. В безопасности от всех безумств толпы внизу, в огромном модульном здании Корабля. Злата глубоко вдыхает чистейший воздух, напоенный ароматами чабреца и трав, которыми устланы склоны горы с голой вершиной. Этот смешанный, чистый и приятный запах, который испускают еще незагрязненные горные вершины, разносится дующим здесь сильным ветром и вместе с ним поднимается над временно поредевшей завесой смога, под которой находится городская часть консархии.