Внезапно Злата сильно вздрагивает, потому что перед ней совершенно неожиданно появляется лицо Юго.
— Это мне видится из-за того, что я долго вглядывалась в обманчивое неоновое переплетение города, — говорит она себе и моргает, но образ Юго продолжает стоять перед ней. Но вскоре что-то убеждает ее, что это не привидение. Прежде всего выражение его удивительно сияющих глаз, блеск полуоткрытых губ, то, как сильно вздымается грудь, обычная вещь после каждого полета, требующего больших усилий, и, наконец, его чистое, теплое дыхание, которое она почувствовала на своем лице, возбуждение, возникшее в сердце и распространившееся по всему ее телу с невиданной быстротой. Широко открытыми, по-русалочьи раскосыми глазами Злата пристально всматривается в его улыбающееся лицо и только тогда понимает, что серфер парит прямо перед ней, в отличие от нее, стоящей на крестообразной конструкции, удерживая равновесие в свободном пространстве, балансируя на своем леви-борде.
— Эй! — восклицает она сердитым тоном, — человека может удар хватить из-за таких штучек!
— Человека может, а серфера нет! — ответил он, смеясь.
— Ну ладно, скажи, каким ветром тебя сюда занесло? — не выдержав, засмеялась и она.
— Южным? — вопросительно отвечает он и смущенно смотрит ей в глаза, от чего ей становится не по себе.
— Ты чего это так выпялился?! — грубо бросает она ему.
Он шепчет два слова, которые срывает у него с губ ветер, взлохмативший его густые волосы.
— Что…?! — сердито перекрикивает шум ветра Злата.
— Я сказал: Теперь я знаю, — шепчет он.
— Что знаешь! — хмурится она.
— …почему тебя зовут Златой, — говорит он.
— Эй, говори, да не заговаривайся! — пытается защититься она.
— …из-за цвета глаз… — не отступает он.
Злата вскакивает на свою леви-доску и вылетает в свободное пространство перед крылом креста, вьется на своей летающей доске и быстро поднимается вдоль верхней части старого креста, время от времени скользя доской по металлической конструкции, оставляя за собой при резком вертикальном подъеме светящиеся снопы разлетающихся искр. Когда она достигает вершины креста, она снова поражается. Улыбаясь, как и раньше, балансируя на своем скейтборде, опирающемся на самую выдающуюся точку огромного металлического сооружения, перед ней стоит Юго.
Злата снова не верит своим глазам, настолько невероятно его неожиданное появление.
— Как ты это делаешь, этот трюк? — говорит она, а ветер развевает их волосы, сплетая их вместе и проводя по лицам — …телепортация, да?!
— Обычное волшебство, — говорит Юго. — Вот, смотри, — добавляет он и, балансируя на доске на самом верху конструкции, движением иллюзиониста разжимает правую ладонь, показывая, будто держит что-то невидимое, зажав его между большим и остальными пальцами.
Злата смотрит на пальцы и хмурится, потому что между ними ничего нет.
— Вот что тут есть, — говорит он и медленно раздвигает пальцы.
Между ними, словно пойманный нежный светлячок, лежит серебряный круг полной луны, освещающий весь его силуэт серебряным ореолом. На мгновение она думает, что он настоящий серебряный летчик, как тот парень со скейтбордом эпохи старых статичных двумерных комиксов.
— Это тебе, — говорит Юго, пока она вглядывается в его лицо. — Я поймал это для тебя, Злата, юзернейм Мегленская.
— А зачем оно мне, — хочет сказать она, но не может проронить ни звука, потому что здесь, прямо перед самым ее лицом, снова происходит нечто необычное: она не замечает, как перед ее раскосыми русалочьими глазами возникает его посеребренное лицо.
Она просто чувствует его мягкие губы на своих.
И она закрывает глаза, сразу и полностью отдаваясь ему, ошарашенная поцелуем, а потом отвечая на его поцелуй своим.
Город полностью утонул в ночи, к тому же он закрыт одеялом из новых облаков и сгустившимся смогом, а стражник, охраняющий резиденцию консарха, погрузился в легкую дремоту, так что некому заметить силуэты двух юных летунов, целующихся на фоне круга полной луны, зависнув над металлической конструкцией старого, полуразрушенного креста, лампочки на котором изредка, потрескивая, мерцают и снова гаснут.
Той ночью Слободану Савину вновь снятся пределы его детства. Хотя прошлое неприметно являлось ему и въяве, но чаще и свободнее всего оно представало во сне. Он видел себя, ребенка в коротких штанишках, бегущего вдоль реки, чистой, легкой и плавной, протекавшей рядом, а в это время в воде шаловливо плескались детские стайки. Он увидел облупившийся от старости отцовский велосипед, лежащий на берегу у речной излучины, на раме у него было приделано детское сиденье, на этом велосипеде, как он вспомнил во сне, они приехали сюда за многие километры, перешучиваясь во время долгого пути. А там, у реки, на маленьком рыбацком стульчике сидел отец, такой же высокий, тихий и кроткий, и, забрасывая длинную удочку с удилищем из обычного тростника, ловил карпов, подустов и бычков, бесившихся в опущенном в воду сетчатом садке. Отец время от времени поворачивался к нему и подмигивал сквозь свою грустную и добрую улыбку.