Славен Паканский рассматривает себя в зеркало, не шевеля ни одним мускулом, не меняя апатичного выражения полного лица, покоящегося на твердом подбородке, второй пока едва заметен, особенно когда он свежевыбрит, и только собирается решить, что выглядит вполне удовлетворительно, как слышит доносящийся снаружи неотвратимый подобно судьбе взволнованный голос жены:
— Ну, ты чего, вообще не собираешься оттуда вылезать!? Тебе уже обзвонились по поводу фортелей, которые выкидывает твой собственный биржарх, а ты там намываешься, как будто ничего не случилось.
Он не счел нужным ей ответить.
София, мадам Паканская, все равно продолжала стоять за дверью и не переставая орала мужу:
— Сам выходит в последний момент и, ясно дело, тотально мокрый. А я после получаюсь виноватой, что его стрессуют енти евонные мортальные мигрени!
Паканский и ухом не повел, даже услышав запрещенные, да еще и неправильно произносимые слова, которые она постоянно использовала вместе с другими из списка, приложенного к Директивам по защите гигиены местного языка, под которыми стоит его подпись. Он только был не вполне уверен, что входя сюда, запер за собой дверь.
Ванная комната — его интимное царство, которое он — не как раньше — теперь не хочет делить ни с кем, особенно с ней. Это единственное помещение, где ему спокойно в этом доме, стоящем на вершине горы, под которой, как ковер с мелкими повторяющимися узорами шоссе, внизу, буквально у него под ногами, раскинулся город, разделенный на два берега извивающейся рекой, ни начала, ни конца которой не было видно, во всяком случае отсюда. Там, внизу — город, утыканный высотными домами, глубокий геометрический горельеф, в углублениях которого находится асфальт улиц — раскинулся в вытянутой низине, окаймленной высокими горами вдали. Город все еще кажется единым целым, хотя внимательный наблюдатель даже издалека заметит линии разграничения, отделяющие его от соседних автономных консархий.
У Эмилиана Контева ощущение, что за ним наблюдают, все усиливалось, и понятно, что у него не было времени анализировать, реальный ли это факт или частичная, а то и полная паранойя с его стороны…
Однако загадочный соглядатай, следящий за деловой деятельностью, да и за частной жизнью Эмилиана Контева, действительно существовал; речь шла о сущности, анонимно инкорпорированной в информационные сети, иначе говоря — об электронном невидимом коммуникаторе, непрерывно следящем за отчаянными попытками консархического биржарха получить финансовую поддержку для огромной и дубиозной акционной массы, за которую отвечал Контев.
Наблюдатель, который действовал с хладнокровной точностью хирурга (пора познакомить читателя с ним поближе) с характерным тиком — периодическим подергиванием глаза — следил за происходящим на экране. Но этот в общем-то незначительный недостаток не мешал анониму точно предугадывать последующие ходы и звонки своей жертвы и всегда быть на шаг впереди, кликая на коммуникационные коды, выводя их на экран из большой базы данных, молниеносно контактируя с теми самыми лицами, с которыми некоторое время спустя попытается связаться Эмилиан Контев. Это влиятельные магнаты и руководители финансовых институтов, полем деятельности которых является управление долговой массой, а через нее и акционерной собственностью консархий, доминионов, а также некоторых других экономико-территориальных гигаструктур, которые когда-то назывались государствами.
Этот анонимный персонаж, которого его собеседники на другом конце провода даже не знали, подавал информацию в точной, холодной и потому действенной манере, указывая им, что телефонный разговор, который вскоре состоится у них с Биржархом консархии Корабля и Прибрежья, будет иметь нелегитимный характер, представляя собой опасную попытку отобрать у них акционерные ценности, которые, несмотря на заверения, никогда не только не принесут им обещанного дохода, но даже элементарно не будут им возвращены. На этом всякая коммуникация прекращалась.