— Кинотеатр «Урания», где шли ковбойские фильмы, был широкоэкранным, — задумчиво произносит Паканский.
Савин молчит.
— Да? — наконец прозвучал его изменившийся голос в стереофонии спальни Паканского.
— Так мне говорил отец. Широкоэкранный! Кадры, растянутые на весь киноэкран, а экран огромный, как будто глядишь с футбольного стадиона. Сегодня все это кажется наивным, — сказал Паканский и после паузы добавил: Но кто сказал, что наивное хуже?
Потом замолчал, продолжая смотреть на сцены из другого времени.
Савин пускает вторую серию и усиливает стереоскопическую обстановку так, что из двух измерений зеркала изображение, будто проецируемое на полупрозрачное облако, распространяется на все огромное пространство спальни Славена Паканского. У него на глазах начинают разворачиваться картины бывшего центра столицы со своими магазинами. Паканскому казалось, что спальня наполняется ароматами милых сердцу образов, которые были здесь, так близко к нему, что он почти ощущал их, как веяния ветерка на коже свежевыбритого лица. Здесь, в шаге от него, сменяли одна другую сцены из давно минувшего времени, которого он даже не знал и которое, в сущности, было знакомо скорее его отцу и деду, а до него дошло именно через их многочисленные, смешные, и как теперь ему кажется, очень душевные и теплые рассказы…
Вот послевоенный парад прошлого века проходит на площади того же города, тогда выглядевшей совсем по-другому, с наивно украшенными грузовиками, везущими незамысловатые макеты скромных технологических достижений в электроэнергетике, строительстве, науке (Паканский тут горько усмехнулся), а также литературе и киноискусстве середины прошлого века. Виды совершенно другого города. И люди. Скромно одетые. Смеющиеся. Чиновники в темных очках на трибунах аплодируют каждой группе, каждому грузовику или парадному представлению.
Паканский отмечает, что на электронно вирированных трехмерных изображениях первомайского парада, какими красочными и бьющими в глаза ни были бы лозунги, символы, знаки, флаги и решения мизансцен, главным их украшением, по сути, были люди. Человеческие образы. Молодые люди в коротких штанах и дешевой спортивной форме, девушки в скромных трико, рабочие в синих комбинезонах, шахтеры в черной парадной форме, молодые ученые в белых халатах, врачи, молодые атомщики, молодые, молодые, молодые лица.
— А теперь все старое, — невольно приходит ему в голову мысль. — Сейчас молодость покупают, платя за лифтинг и необотокс. Вот как выглядит настоящая молодость.
Он вспомнил, что после того, как три бывших доминиона объединились в великий континентальный Союз, молодежь этой небольшой агломерации получала образование здесь, а затем, как правило, разбегалась, чтобы работать в экспертных фирмах и лабораториях на хорошо оплачиваемых должностях, уезжая в ассоциативные члены Союза, а иногда и дальше: в Новые Эмираты и Халифаты, как теперь назывались давно исчезнувшие национальные джамахирии, все до единой утонувшие в крови своих диктаторов и разваленные в результате жестоких гражданских войн, не прекращавшихся годами; или за океан, в Союз американских штатов, или в Новую Австралию с Океанией и Папуа.
На улицах, в цехах, в магазинах торговых центров и кафетериях, во всем, чем жил его консорциумный доминион, становилось все меньше молодежи. Здесь они рождались, обучались, и потом окончательно и безвозвратно уезжали куда-то еще… за исключением, конечно, той небольшой части, которая — благодаря акционерным накоплениям — каким-то образом ухитрялась жить здесь, работая на руководящих должностях или в обслуживании, к которому свелась вся экономика. Или, опять же, на нескольких работах в нескольких местах, как его экзотическая Лидия.
Есть времена молодые и времена, отягощенные внутренней страстностью, — вспоминал он слова отца, и год за годом убеждался в их истинности. Сейчас старые времена. А они, он всегда хорошо это знал, начались именно с его отца. С его богатства, награбленного путем сомнительных, манипулятивных приватизаций и мгновенного обогащения, в ходе которого разбазаривалось чужое и присваивалось нажитое, закрывались заводы, разрушались фабрики, массово увольнялись рабочие, умножались людские страдания и создавался тонкий слой сверхбогатых и огромный слой бедных, транжирились впустую величайшие возможности экономики, и на этом закончилось предыдущее столетие и начался новый век, в котором в мире воцарилась реальность сильного расслоения, что окончательно разрушило прежнее единство общества, и оно из гражданской демократии превратилось в ассоциацию акционеров, во владение консорциума, а потом сделало еще один шаг и стало консархией.