И тогда, именно тогда, в самый неподходящий из всех возможных моментов, в комнату входит София Паканская, вся лучась, еще не начав говорить, своей неизменной надменностью:
— Ты опять грезишь! — верещит она и продолжает визжать: Отец меня предупреждал — «Из этого твоего мужа никогда ничего не выйдет!». Но кто обращал внимание на его слова! Всем было наплевать, что он был профессором с репутацией, уважаемым в научном и, ей-богу, в деловом мире Консархии…
Славен слушает ее, все еще глядя на черно-белый мир теней, который продолжает меняться, а она продолжает орать. И долго, очень долго, длятся эти ее непрерывные вопли. В сущности, они длятся не с тех пор, как она вошла в комнату, а годами, десятилетиями. Затем он медленно поворачивается к ней, и София Паканская видит в его взгляде что-то такое, что в тот же момент заставляет ее не только сразу остановиться, но и продолжать молчать, не испуская ни одного членораздельного звука, за исключением, чуть позже, только долгого и мучительного бульканья, пока он не перестанет сжимать ей горло голыми руками, все сильнее и сильнее, до тех пор, пока лицо у нее не побагровеет, глаза не вылезут из орбит, а силы не покинут ее, и она, обмякнув и отяжелев, не осядет на пол.
— Может быть, — задумчиво говорит Ясин бин Фейсал аль-Дауд Хашеми с отрешенным выражением лица, — может быть, мне удастся осуществить такое вложение в Сикстинский банк, вот только…
— Вот только что? — спрашивает Буонависта, который некоторое время назад позвонил своему партнеру в саудовском халифате.
— Вот только хотелось бы получить от вас знак расположения, — объясняет Хашеми.
— Какой например?
— Ну… для нас очень много бы значила ваша поддержка наших глобалистских усилий, — неопределенно отвечает министр халифата.
— По крайней мере, вы знаете, что мы всегда идем вам навстречу, когда речь идет о наших общих интересах. Кроме того, мы тоже глобалистски ориентированы.
— Конечно, — заключил Хашеми, уже планируя, кому сделать следующий звонок: раису Джелалуддину эфенди Бектешли из межконсархической мусульманской общины Северных Вакфов с Кораблем и Прибрежьем.
— Алло! — полусонным голосом отвечает Татьяна Урова, разбуженная ранним утром звонком по защищенной линии консарха и бросает взгляд на коммуникатор.
Оттуда на нее смотрит бесстрастное лицо Карана.
Урова вскакивает с постели и, вспомнив, что на ней лишь тонкая футболка, быстро наводит камеру на свое заспанное лицо, но не может полностью скрыть торс пышного и прекрасно сложенного тела.
— Ваше Высокородие, — спрашивает она, — что случилось?
Ответа нет.
На бесконечно долгое время, кажется ей, на экране коммуникатора застыло неподвижное изображение безжизненного лица Консарха, который пристально смотрит на нее.
— Ваше Высокородие, — осторожно говорит Таня Урова, — могу я что-нибудь для вас сделать?
Он странно смотрит на нее.
Урова увидела, как удаленно управляемая им камера начала двигаться вниз, медленно оглядывая ее полуобнаженное тело.
— Нет, — наконец говорит консарх и после долгой паузы добавляет: Я хочу хоть раз увидеть тебя по-настоящему.
И неотрывно смотрит на нее.
— Знаешь ли ты, — говорит он, будто в полузабытьи, — знаешь ли ты, сколько существует видов иллюзий?
Она молчит и смотрит на него, не моргая, стараясь прикрыть руками свою наготу.
— Много, — отвечает он сам после долгой паузы.
— Да? — спрашивает Татьяна, только чтобы нарушить молчание.
— Да, практически бесчисленное множество, — спокойно подтверждает он. — Вот я перечислю тебе лишь некоторые: иллюзия, обман, виртуальность, мираж, химера, заблуждение, симулякр, ignis fatuus, фата моргана, галлюцинация, голограмма… это все виды искажения истины…
— Конечно, — говорит Татьяна, совершенно сбитая с толку неожиданным аудио-видео визитом в неурочный час и странным видом самого влиятельного человека консархии.