Татьяна Урова закрывает глаза, как она это делает в судьбоносные моменты, и всей своей женской и политической интуицией чувствует, что — так же, как и у Карана, звезда ее нежного «консархито» Славена Паканского начинает закатываться, терять свой блеск и резко приходить в упадок, а звезда Антона Полякова сияет все ярче, и в одно мгновение понимает, что если она не примет высокомерное предложение эгоцентричного бисексуального бюрократа о приватной встрече, эта звезда в самое ближайшее время грозит сжечь и испепелить ее.
Точно так же, как было с Эмилианом Контевым, бывшим консархийским биржархом, ее давним тайным любовником и финансистом, о ярком сиянии звезды которого она позаботилась лично. И потом, после его грубого и беспричинного разрыва с ней, лично обзвонив мировых финансистов, используя персональные коды связи, к которым она имела доступ по службе, именно она помогла его звезде упасть и погаснуть…
Она понимает, что ее жизнь скоро пойдет по новому направлению, совершенно противоположному тому, по которому она еще недавно искренне хотела идти. Она понимает в то же время, как прочно в нее проникла консархия, что она переполняет ее и управляет ею, как живое существо, которое, думает она, питается ею самой, ее бытием, ее судьбой, самой ее жизнью.
Горечь охватывает ее в одно мгновение.
На краешке глаза появляется прозрачная капля, но она не позволяет ей скатиться по щеке и энергичным движением вытирает ее.
Она глубоко вздыхает, отгоняет последние мысли об упущенной возможности, потому что хоть и знает, что это путь в никуда, но все равно говорит себе, что все ее возможности связаны с ее карьерой. Как всегда в ключевые моменты своей жизни, она профессионально фокусируется на себе — и начинает готовиться. Сначала невольно, затем все более профессионально в ней снова оживает ее альтер эго, которое теперь предстает в совершенно новом и неожиданном виде.
Единственное, чего не было у нее ни в тот момент, ни когда-нибудь после, — это столь некогда частого побуждения то к спонтанному, то вообще к какому угодно оргазму. Она становится чистым профессионалом, бесполым, бесчувственным.
Такой, — подумалось ей, — она в сущности была всегда.
— Ваше Превосходительство, — осторожно начинает Джамбаттиста Буонависта, когда на экране появляется ухоженное, серьезное лицо министра Халифата Ясина бин Хашеми, — Вы сказали, что инвестируете определенную сумму, а не что дадите кредит. Мы не можем принять кредитные обязательства.
Иннокентиус сидит в сторонке в своем сикстинском кабинете и, не в силах изменить ошеломленного выражения лица, замерев, следит за общением двух министров.
— Высокопреосвященство, — спокойно отвечает Хашеми, — кредит будет преобразован в депозит, как только вы выполните оговоренные условия.
— Но ведь мы уже сделали это, — терпеливо отвечает Буонависта. — Все ваши условия соблюдены, хотя Святому Престолу было совсем непросто…
— Все, кроме одного, — замечает халифатский министр по исламской глобализации, не проявляя особого интереса к жалобной песне Буонависты, — размещение мечети на самой высокой платформе консархии Корабля и Прибрежья. Это та консар…
— Я знаю, какая! — перебивает Буонависта, — мы и этим займемся. Я позвоню вам в самое ближайшее время. До свидания, ваше Превосходительство!
— Мое почтение, Высокопреосвященство! — ответил бин Хашеми.
Только отключившись, кардинал Буонависта немедленно просит соединить его с гиперепископом Каллистратом из консархии Корабля и Прибрежья.
— Ваше гиперблаженство, — говорит Буонависта командным тоном после обмена вежливыми приветствиями и выражениями уважения. — Послушайте меня внимательно! Вы должны согласиться на возведение исламского храма на самой высокой площадке капитального здания вашей консархии. Как я вам уже объяснил, это сбалансированная альтернатива, вы же понимаете, что…
— Да, но ведь… — пытается возразить Каллистрат, — мне даны гарантии… высшая европеальная верхушка…
— Ну, так считайте теперь, что они полностью отказываются от данных ими гарантий… И никакого «ведь» тут нет, понимаете?! За счет этой уступки ваша церковь получит европеальное пожертвование на новый религиозный объект.
Гиперепископ молчит.
— Вам ясно?! — громогласно вопрошает сикстинский кардинал у себя в кабинете.
— Ясно, ясно, — неохотно соглашается гиперепископ НОУЦ и, скромно поклонившись высокому сикстинскому сановнику, заканчивает неприятный разговор.