Готовясь к своему последнему пути, Эмилиан Контев подумал, что ему, вероятно, следует написать прощальное письмо.
— Но кому? — спрашивает он себя сразу же после этого: ведь у него нет ни жены, ни тем более детей. Лишь какие-то родственники, со временем один за другим отказавшиеся от попыток контактов после тщетных усилий связаться с ним, которые некоторые из них предпринимали, чтобы, ясное дело, попросить об услуге, на что у него не было ни времени, ни желания.
Таким образом, в итоге Эмилиан Контев полностью отбрасывает мысль о каких-либо предсмертных обращениях: письменных, аудио, видео, голографических…
Он медленно встает, идет в кладовку при ванной и среди всяких химикатов для уборки находит пластиковый пузырек с ядом от грызунов и мелких насекомых. Он держит его в руке и теперь уже задумчивый и лишенный всяких эмоций, даже отчаяния, думает о том, какую смерть ему могла бы уготовить эта маленькая бутылочка с яркой этикеткой, полной предупреждений о высокой токсичности и с неброским логотипом известной местной компании «Колегнар».
Со всей номенклатурой меняющихся спецэффектов мультимедийный комикс выглядит многообещающе. И что самое главное, Слободану Савину он нравится каким-то особенным и, в этом он признается только самому себе, свободным и еретическим образом, поскольку дух его голографо-комикса противоположен господствующей стилистической матрице, предписанной указами еще времен автономного доминиона, который формально объединял несколько ближайших консархий; и которому принадлежит эта часть некогда целого, ныне разделенного города.
Эта ценностная матрица предусматривает обязательное украшательство, намеренно выстроенную иллюзию, нечто нереально прекрасное, которое, как отмечается в ряде указов, «должно всесторонне захлестывать радостью субъекты и объекты консархии»; проистекая как из виртуального мира всевозможных электронных носителей, так и из пространственной организации города, полной признаков помпезной и — хоть это и звучит противоречиво — оптимистической разукрашенности, среды, перенасыщенной неоклассическими зданиями с тимпанами, антаблеманами и фризами, сооружениями в форме пирамид, окруженными колоннадами, напоминающими Савину бесполезные сахарные украшения на несъедобном свадебном торте; а тут еще и корабли на суше, гигантские колеса обозрения; памятники с тусклым бронзовым блеском и другие, в сияющей позолоте, скульптуры классических мифологических героев или символические изваяния, которые ничего не символизируют, не означают, даже не представляют ничего, кроме желания заказчиков, чтобы их слепили и понатыкали везде, где только можно, украсив реальность по своей воле и вкусам, выраженным в виде претенциозных и жалких фантазий на всевозможные темы и в формах, привезенных из разных мест и в основном вываленных на центральное пространство бывшей столицы, некогда центра доминиона, а теперь всего лишь города консархии, вдоль течения его неповоротливой реки.
Однако суровые законы действительности противостояли этой сказке из театральных декораций, которая неизменно напоминала Слободану Савину сцены из «Тригана», старого научно-фантастического комикса на гибридную классически-футуристическую тему, основанную, прежде всего, на иконографии древних имперских городов. Из глубины перспективы, словно из-за недостроенных театральных декораций, изображавших претенциозные, чрезмерно разукрашенные здания, словно с самой сцены аутентичного города, выглядывали объекты, относящиеся то к модернистическому предыдущему веку, то к восточному прошлому многовековой давности. Этот противоречивый образ, стремительно, всего за несколько лет возникший у него на глазах, создавал у Слободана Савина впечатление, что консархия живет в неком второсортном комиксе, иногда же ее образ ассоциировался у него с каким-то абсурдным кукольным театром в неудачно выстроенных декорациях европеоидного неоклассического, византийско-эклектичного и ретро-украшательского типа с неопределенной идентичностью, которая неизвестно почему называлась барочной. Эта мешанина строений в кричаще помпезном стиле, которого Савин не переваривал, в сущности была идеологическим опознавательным знаком бывшего неоантичного Доминиона Аксий, официальное название которого теперь, два десятилетия спустя, гласило — Консархия Корабля и Прибрежья.