— Они еще не дозрели, — говорит взгляд европредставительницы, смотрящей на гигантское здание Корабля и на огромную доску-качалку с двумя храмами, расположенными на самой высокой платформе, которые, если смотреть на них с высоты, выглядели и функционировали как безупречное механическое устройство.
— Так и должно быть! — сказал Буонависта, глядя на личный коммуникатор, на котором он закончил писать благодарственное послание шейху Ясину аль-Хашеми, и откинулся к спинке удобного кресла самолета, который летел с реактивным шумом, в одно мгновение исчезнув из вида, направляясь на север континента, в Брюссельский дворец Европеального Союза, где его ждет Рудольф фон Пфеллер, чтобы за заслуги перед Союзом вручить ему орден Звезды первой степени с голубой лентой.
Здравствуй, Старик, — гласит сообщение от Юго, про которое Слободан Савин вспомнил только что. — Улетаю в другое место. Я не один. Ее зовут Злата. Когда ты будешь это читать, мы со Златой будем далеко, в какой-нибудь другой консархии, где есть свобода полета. Остаемся на связи. Может быть, редкой, но меткой.☺
Как всегда.
Я тебя люблю.
Юго.
Пока Слободан Савин пялился в письмо, у него начался легкий тик. Некоторое время он пытался понять, к чему относится как всегда, к предыдущему или последующему предложению… Но ответа так и не нашел.
Он оставляет коммуникатор и идет в свою мультимедийную лабораторию.
По накопленному опыту он знает, что такая смесь боли и одиночества лучше всего побеждается трудом, а обманная сущность действительности — реальностью какой-нибудь самолично созданной иллюзии.
Он посмотрел в окно, не увидит ли сына, летящего куда-то по ночному своду. Ночь была ясная. На вершине горы четко выделялся ярко освещенный контур огромного креста. Сооружение, окутанное прозрачным облаком и вырываемое из темноты искрами многочисленных электрических разрядов, выглядит жутко. Затем его взгляд падает на залитое светом здание Корабля, крупнейшего объекта консархии, которое по случаю предстоящих рождественско-новогодних праздников, переливаясь десятками цветов и сотнями оттенков, сияет многочисленными огромными надписями: Merry Christmas! 2040! Happy New Year! The Ship, our consarchy! — а на самом его верху качаются очертания двух гигантских храмов.
На нижнем, открытом этаже Корабля идет церемония интронизации нового Консарха, которому присвоено владетельное имя Тройной господин Пердикка IV. Он направляется к своему электромобилю. Сидя в огромном черном автомобиле, новый консарх, одетый в пурпурную тогу властителя, машет рукой в сторону многочисленных камер наблюдения, функционально перепрофилированных для осуществления текущей трансляции. По пустым улицам города тянется процессия черных лакированных электромобилей, она проезжает через старейшие из триумфальных ворот города, потом торжественная колонна машин направляется к грандиозной статуе в центре консархии, уже успевшей преобразиться. В одночасье фигуру Славена Паканского сменила скульптура Пердикки IV, изваянная с подчеркнутым жестким выражением лица и достойными мужскими атрибутами под пышными складками тоги, и теперь даже знакомые с трудом узнали бы в статуе, изображающей брутального героя в энергичной правой стойке, бывшего финансового лидера, двуполого Антона Полякова.
В шаге позади него в той же скульптурной композиции, изображенный в такой же динамичной, но левой стойке, высится фигура его ближайшего соратника, держащего в вытянутой руке округлый скипетр, в котором сведущие люди сразу узнают бионический член Антона Полякова. Этот членоносец в скульптурной композиции олицетворяет новое явление в общественной жизни Консархии, персонаж, который официально сначала в академической, а потом и в мультимедийной среде и в пропагандистской деятельности Консархии именуется как Благородный Ян Уров, новый борец за полное равноправие между тремя полами и всеми возможными сексуальными ориентациями.
Слободан Савин посмотрел в окно своей многоэтажки и внезапно вдалеке увидел Юго и Злату юзернейм Мегленскую, развлекающихся скейтерским слаломом вокруг движущихся памятников, а потом и перед померкшим крестом, расположенным на вершине ближайшей горы и возвышающимся над совершенно темной резиденцией первого консарха, его друга детства Славена Паканского. Он понимал, что спит, потому что только во сне воздух над консархией был чист и прозрачен, и взгляд беспрепятственно достигал вершины горы…