Еще большее неприятие и брезгливость вызывала у него натужная таинственность, окружавшая эти постройки. Даже некоторые его коллеги, урбанисты, архитекторы и скульпторы, активно участвовавшие в нагромождении зданий, развязок с круговым движением на необустроенных площадях и в возведении бесчисленных памятников и скульптур, рисовали диаграммы с тайными знаками и символами. Еще в предконсархический период ходили слухи, что эти сооружения построены в соответствии с древними оккультными концепциями и мистическими доктринами, которым некоторые тайно приписывали мощное магическое воздействие, считая их гигантскими амулетами: от египетского Анха, через Око Гора, вплоть до Пантеона римского императора Октавиана Августа, которые вместе должны были сосредоточить в себе невиданную мощь и обеспечить маленькому государству магическую защиту и процветание…
Вместо этого, иронизирует Савин, разглядывая разукрашенные здания, государство свелось к совокупности доминионов, вскоре превратившихся в консархии, которыми с помощью биржевых инструментов управляет небольшая часть крупных акционеров, прежних собственников предконсархической эпохи или наследники их высоких ценностей, выраженных в акциях…
Глаза наблюдателя следят за каждым движением жертвы. Ему кажется, что ее размышления затягиваются, так что в какой-то момент наблюдатель, прищурясь, даже начинает машинально постукивать пальцем по поверхности стола, ожидая развязки совершенно неопределенной ситуации.
Эмилиан Контев безвольно ставит пузырек на стол. По выражению его лица, на котором резко выделяются темные круги под глазами, видно, что у него нет сил покончить с собой.
Заметив это, тайный соглядатай отводит взгляд от консархийского биржарха, нервно отворачивается и смотрит в окно, теперь уже широко раскрытыми глазами…
Из него открывается вид на, как ему кажется, всю реальность суженного пространства, теперь называемого консархией… Вдалеке, в глубине правого берега, за перенасыщенным фоном эклектичной застройки, из-за которой выглядывают вершины старых минаретов и импозантная башня с часами, выстроенная из тесаного камня и красного кирпича, простирается консархия Дарданский доминион Аллаха с унаследованным им скопищем ориентальных религиозных и светских построек: мечети, гробницы, башни с часами, постоялые дворы и восточные бани, некоторым из которых было по шесть столетий; часть построек когда-то превратили в музеи и картинные галереи, но теперь экспонаты оттуда убрали вследствие строгого запрета на изображение живых существ, возведенного в ранг основополагающего правила в Конституции Дарданского доминиона Аллаха — и используют по прежнему назначению. И в этом крае время повернуло вспять, только в другую эпоху.
Ниже по течению, на том же берегу реки, находилась Правохристианская Деспотия, просторы которой украшали большие и маленькие церкви, здания были правильной формы, а улицы широкими со свободными парковками, наследие первой постмодернистской концепции города второй половины прошлого века, выше по течению располагался Лево-либеральный доминион, все это были части тройной структуры некогда единого города.
Местные относятся к консархиям, как к паркам развлечений или историческим тематическим паркам. Кажется, что все эти люди живут в своем прошлом, но на самом деле в нематериальной, анонимной акционерной реальности… И полностью в настоящем. Они даже говорят в настоящем времени, потому что о прошлом говорить им не положено. Да и о настоящем тоже, за исключением того, что объявлено новым сегодняшним! Ну, а будущее — это всего лишь продолжение сегодняшнего.
Внезапно вопль отчаяния привлек внимание Эмилиана Контева, заставив повернуться к экрану. Вернее, нечленораздельный крик. Это последний крик Эмилиана Контева, который в мгновение ока хватает бутылку и выливает все ее содержимое себе в глотку.