Адам ощутил беспокойство, которое почти сразу пропало. Как это глупо – проявлять беспокойство. Кластер желает добра всем людям, даже невеждам.
– Да, и мы просили ее не беспокоить тебя, – ответил Бартоломеус. – Ты важен для нас, Адам. Ты нужен нам. Мы не хотим, чтобы Говорящие с Разумом были настроены против нас.
Он остановился между двумя деревьями, в узкой полоске солнечного света среди их теней.
– Мне нужно ехать. Взять тебя с собой? – Бартоломеус указал на транспорт, стоявший примерно в двадцати метрах, рядом с палаццо – домом с безупречным фасадом.
– Я должен сейчас вернуться?
– Не обязательно. Можешь решить сам.
– Тогда я бы хотел ненадолго остаться здесь, погулять по Вечному городу, – сказал Адам. – Я вызову транспорт, если понадобится.
Адам бродил по пустынным улицам и тихим площадям. Сперва он думал о разговоре с Бартоломеусом, но ощущения ему не нравились, и он прекратил думать об этом, запросив из базы данных информацию о Риме.
Он представлял город полным людей, которые поколениями здесь рождались, жили и умирали. Он представлял, как они улыбались, плакали, ненавидели. Теперь здесь была не только летняя жара, но и грозная тишина. Не видно ни одного жужжащего или зудящего насекомого, лишь ветер, гудящий над парками и домами. Время от времени старик встречал сервомеханизмы, плавающие на гравитационных подушках, автоматические системы полива, ждущие появления растений, роботов, проверяющих состояние зданий и обновляющих на них краску. На столь маленьком пространстве жило почти три миллиона человек!
Они могли задохнуться. Сегодня на планете четыре миллиона человек, и если ты хочешь, то можешь тысячи лет прожить в одиночестве.
Город показался Адаму впечатляющим, но он был мертв, как и жители, когда-то его населявшие. Все было слишком прилизанным, слишком чистым, лишенным жизненного хаоса. Нигде с фасадов зданий в романском стиле не осыпалась краска, казалось, будто они только что построены. Это были самые старые дома, остатки прокогнитивной эпохи с большой историей, но их поглотил перфекционизм. Между ними не росло ни одного кустика, не лежало ни одного большого камня, который мог быть частью древних руин. Когда Адам поменял настройки визуальных датчиков, он увидел, что защитная пленка лежит не только на руинах и на зданиях, но и на брусчатке улиц и переулков: Рим спал, накрытый тонким прозрачным одеялом, защищающим его от ветра и непогоды.
Адам остановился на одной из площадей, и историческая база данных сказала ему, что она называется площадью Святого Петра. Здесь стоял обелиск с непонятными надписями, который был старше самого Рима. Историческая база фактотума сообщила, что это обелиск из Египта и, предположительно, он был воздвигнут в честь местного короля – фараона, жившего за полторы тысячи лет до расцвета Рима. Другой правитель Рима привез его сюда, и с тех пор, уже почти восемь тысяч лет, обелиск стоит на этом месте. Адам медленно повернулся и, куда бы он ни смотрел, везде видел пропасть времен. Собственная жизнь, обреченная на смерть, казалась ему ничтожной и ничего не значащей по сравнению со столетиями и тысячелетиями, прошедшими здесь и оставившими такой след.
Адам обошел обелиск, рассматривая это завещание прошлого со всех сторон и размышляя, сколько еще он будет здесь стоять.
«Возможно, он переживет многих бессмертных, – думал Адам. – Они, конечно, не стареют и не болеют, но не защищены от несчастных случаев и иногда от… самоубийства. Потому что устают от течения времени. Или им становится любопытно, что такое смерть».
Наконец Адам пошел дальше, в направлении лютеранской базилики на другой стороне площади.
«Религиозное здание», – думал Адам, смотря на колонны, и вновь вспомнил Эвелин и другую базилику, собор, находившийся в не столь хорошем состоянии, как этот. Машины говорили с ней. Он не должен больше ее видеть или когда-либо разговаривать. Адаму стало грустно, и несколько секунд он даже сопротивлялся работе эмоционального фильтра. На вид Эвелин тридцать лет, но она бессмертная и, наверное, намного старше Адама. Однако в ней было нечто, вызвавшее у Говорящего с Разумом глубоко спрятанные родительские чувства. «Отцовский инстинкт», – подумал он и отбросил мысль как абсурдную. От нее исходило какое-то очарование, это было то, что могло наполнить его жизнь, придать ей смысл. Вместе с Ребеккой они пытались зачать ребенка еще до тридцатилетия, не подозревая о том, что смертны, пытались и после. Как и многие другие, пара была бесстрашной. Все дело в омега-факторе – генетической мутации, с которой машины так и не могут справиться. А Эвелин верит, что никакого омега-фактора не существует.