– Щипцы, – угрожающе повторил он.
Палач подошел к стене, на которой висели его инструменты, и взял длинные щипцы с плоскими концами.
Джудитта, увидев это, в ужасе зажмурилась. Она приказала себе думать о чем-то другом. Перед ее внутренним взором предстал образ отца, мгновенно состарившегося при их последней встрече, и Октавии, в чьих глазах отражался ее собственный страх. Но когда Джудитта пыталась представить себе Меркурио, его прекрасное, столь любимое ею лицо словно ускользало из ее сознания. «Скажи Меркурио», – попросила она отца. Теперь она принадлежала Меркурио и хотела, чтобы он узнал об этом перед тем, как она умрет. Но почему же она не может представить себе его смеющиеся зеленые глаза? Его губы, так часто приникавшие к ней поцелуем?
– Ну же, поторопись! – приказал Амадео.
Джудитта открыла глаза и увидела, как палач присел у нее между ног. Святой подошел к ней со свечой в руке. Что-то холодное коснулось ее половых губ и раздвинуло их.
– Шире, – приказал Святой.
Палач сжал клещи покрепче, раскрывая вход во влагалище. Джудитта прикусила губу, чувствуя привкус крови во рту.
– Вы обожжете ее воском, дознаватель, – вмешался палач.
– Делай свое дело, – осадил его брат Амадео. – Сам Господь движет мною.
Джудитта почувствовала, как ее опалило пламя свечи. Она закричала, начала извиваться, сдирая кожу об оковы на бедрах.
– Нет тут никакой печати, – заявил палач.
– Да что ты понимаешь в уловках дьявола, болван! – напустился на него Святой. – Вот, например. Думаешь, это просто родинка? Нет, это поцелуй Сатаны!
И вновь Джудитта почувствовала огонь на своей коже.
– Прошу вас… Прошу вас… – завопила она.
– Слышишь, как эта ведьма корчит из себя невинную девицу? – презрительно расхохотался брат Амадео. – Ей почти можно было поверить, да?
Палач промолчал.
– Положи щипцы в огонь, – приказал брат Амадео.
– Дознаватель… Вы увидели все, что нужно… – возмутился палач.
– Раскали щипцы, – настаивал Святой. – И для сосков тоже. Я заставлю эту ведьму сознаться! Я заставлю ее проявить свою гнусность!
Палач подошел к жаровне и сунул в нее щипцы, затем снял со стены изогнутые клещи, похожие на те, которыми людям рвали подгнившие зубы, и тоже положил их на угли.
– Сбрей ей волосы подмышками и на голове, – приказал Святой. – Потом поставь горячую клизму и приготовь расширитель для осмотра зада.
Палач остановился, точно собираясь в очередной раз возразить и отказаться выполнять этот приказ, но затем передумал. Тем временем брат Амадео склонился к уху Джудитты.
– Я волью в тебя жидкий свинец, если ты не сознаешься в своих злодеяниях, – прошептал он. – Волью во все твои отверстия, оскверненные Сатаной. – Монах злорадно ухмыльнулся. – Тогда мы посмотрим, явится ли твой господин, чтобы спасти тебя. Посмотрим, стоило ли тебе продавать свою душу.
– Прошу вас… Пожалуйста… – рыдала Джудитта.
Больше она не смогла произнести ни слова.
Палач подошел к ней с бритвой, кувшином воды и щелоком и осторожно побрил вначале одну, потом вторую подмышку. В конце концов он намылил ей волосы на голове и как раз приставил бритву ко лбу, когда дверь в пыточную распахнулась.
– Кто осмеливается мешать нам?! – вскинулся брат Амадео.
Четверо стражников в форме солдат Светлейшей Республики вошли в комнату и встали по двое по обе стороны от двери. За ними вошел какой-то церковник в скромной, на первый взгляд, черной рясе, но стоило лишь присмотреться, чтобы по блеску ткани понять, что его наряд обошелся в целое состояние. За ним, опираясь на двух юнцов, похоже, лишь собиравшихся принять постриг, в дверном проеме появился какой-то худой старик. Невзирая на кажущуюся тщедушность, он сразу производил впечатление человека, наделенного огромной властью. На голове у старика была шапочка с красным плюмажем, а в руке – золотой жезл епископа.
– Его преосвященство Антонио Контарини, патриарх Венеции, – объявил одетый в черное священник.
Палач, как и два стражника, раздевших Джудитту, глубоко поклонились. Брат Амадео поспешно подбежал к главе венецианского духовенства и бросился перед ним на колени, пытаясь поцеловать кольцо на его руке.
Патриарх с отвращением отвернулся.
– Целуй кольцо, только руки не коснись. – Голос у него был старческий, дребезжащий, но все еще исполненный решимости. – Меня пугают твои руки.
Святой потянулся губами к кольцу и приник к нему поцелуем, не касаясь затянутой в перчатку руки патриарха.