Тем временем Джустиниани повернулся к толпе.
– Вы не только паства Божья, но и наши возлюбленные горожане. По крайней мере, никто потом не скажет, что в зале были только агнцы. Тут и люди тоже.
Народ громко рассмеялся. Патриций удобно устроился в кресле.
– Джустиниани, – прошипел ему патриарх. – Что вы вытворяете?
– Патриарх, вы не хуже меня знаете, что происходит, ибо вы не только человек Церкви, но и житель Венеции. – Патриций тепло улыбнулся ему. – А Венеция не может себе позволить выступить лишь наблюдателем столь значимого события. Мы не можем допустить, чтобы процессом заправляла только Церковь. – Он развел руками. – Я знаю, в глубине души вы меня понимаете.
Патриарх, стараясь скрыть охватившее его раздражение, улыбнулся собравшимся.
– Да начнется суд! – провозгласил он и указал на Святого, стоявшего слева от него. – Представляю вам обвинителя, инквизитора брата Амадео да Кортона.
«Будь ты проклят», – подумал Меркурио.
Святой встал, поклонился патриарху и, повернувшись к толпе, продемонстрировал стигматы.
– Подойдите поближе, примите наше благословение, инквизитор.
Святой встал на колени перед трибуной.
– Ближе! – потребовал патриарх.
Когда Амадео склонился перед ним, Контарини опустил ладони ему на щеки.
– Целую тебя во имя Господа нашего Иисуса Христа. – Он дотронулся губами до его правой щеки. – Прекрати показывать им эти дырки, шут, – прошипел патриарх, делая вид, что целует монаха. – И помни, нам признание не нужно. Народ и так верит в ее виновность. Ты должен позаботиться лишь о том, чтобы толпа не изменила свое мнение. – Он посмотрел доминиканцу в глаза. – Аминь!
– Аминь! – повторил Святой и вернулся на свое место.
– Теперь защитник, – равнодушно произнес патриарх, показывая толпе, что речь сейчас пойдет о ком-то совершенно неважном. – Отец Венцеслао… Какое странное имя, отец, – улыбнулся патриарх. – Венцеслао да Уговицца.
Толпа засмеялась.
– Откуда же вы родом?
Публика посмотрела на монаха, облаченного в обычный для доминиканцев наряд: белую рясу, белый скапулярий, черную накидку с капюшоном. Венцеслао нерешительно поднялся из-за стола. Взгляд его белесых мутных глаз, пораженных катарактой, вперился в патриарха.
– Это маленькое селение в Альпах, ваше превосходительство. Неподалеку от Бамберга.
– Значит, вы немец? – спросил патриарх.
– Нет, ваше превосходительство…
– Впрочем, это не важно, – перебил монаха патриарх. – В конце концов, мы собрались здесь не для того, чтобы изучать географию. – Он выразительно посмотрел на публику в зале.
Толпа расхохоталась.
– Вы готовы к вашей… неблагодарной задаче, отец Венцеслао?
– Честно говоря, не очень. – Доминиканец осторожно обогнул стол, вытянув руки вперед, чтобы не споткнуться. – Я вообще ничего не знаю о том, как ведется процесс инквизиции.
Патриарх оцепенел.
– Отец, вам не следует скромничать.
– Нет-нет, я говорю правду, ваше превосходительство.
– Отец! – громко перебил его патриарх. – Значит, вам придется положиться на то, что сам Господь поведет вас.
– Как прикажете. – Защитник низко поклонился.
– Мне нечего вам приказывать, – немного смущенно поправил его Контарини. – Я лишь советую вам.
– Каждый ваш совет – приказ для меня, – униженно пробормотал отец Венцеслао.
Толпа громко рассмеялась.
Исаак, сидевший в первом ряду, посмотрел на Джудитту и поднял руку, чтобы подбодрить дочь, но затем повернулся к Октавии.
– Все это лишь фарс, а они даже не пытаются это скрыть, – возмущенно прошептал он, переглядываясь с Ланцафамом.
Лицо капитана не предвещало ничего хорошего.
– Не волнуйся, – шепнул Джудитте Ланцафам.
Девушка ухватилась за прутья клетки, глядя на невзрачного маленького человечка, который должен был защищать ее и при этом даже не посмотрел в ее сторону. Он немного хромал, казался нерешительным и покорным и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Глаза подернулись белесой пленкой, на шишковатом носу проступили поры, на щеках багровели лопнувшие сосуды, как у пьяницы. Тонзуру покрывали прыщи, пальцы венчались грязными ногтями. Отец Венцеслао непрерывно перебирал четки, висевшие у него на поясе.
– Не волнуйся, – повторил Ланцафам.
Джудитта повернулась к нему.
– Это вы мне говорите или самому себе?
Ланцафам промолчал, опуская глаза.
– Вы не хотите вначале поговорить с обвиняемой, которую вы будете защищать? – спросил у Венцеслао Джустиниани, словно подсказывая, что это необходимо сделать.
Доминиканец нерешительно покосился на патриарха, подслеповато щурясь, помолчал немного и покачал головой.