Удивительное дело! Никто не любит полиции. И при ограблении полицию зовут лишь потому, что не позволено самим расправляться с грабителями и отбирать у них награбленное.
IX
Тридцать франков, размененных на голландские гульдены, дали немного. Но ведь на деньги все равно нельзя полагаться, если под рукой нет ничего другого.
Гуляя у гавани, я увидел двух мужчин, направлявшихся в порт. Когда они приблизились ко мне, я перехватил кое-что из их разговора. Ужасно смешно слышать, как говорят англичане. Англичане утверждают, что мы не умеем говорить на чистом английском языке; но язык, на котором говорят они сами, безусловно, не английский язык. Это вообще не язык: ну да все равно. Я ведь ненавижу этих красноголовых. Но и они нас не переваривают. Итак, мы квиты. Это длится уже, по крайней мере, полтораста лет, а может быть, и гораздо дольше.
Попадешь, например, в какую-нибудь гавань, в которой их полным-полно, как ежевики на кустах в хороший урожай, в Австралии, Японии, Китае - все равно, где бы то ни было, - захочешь раздавить стаканчик, зайдешь в ближайший кабак. Там они сидят и стоят вокруг столов, и не успеешь открыть рта, как начинается потеха.
–Эй, янки!
Не обращая внимания на этих быков, выпиваешь свою бутылку и собираешься уходить.
Вдруг из какого-нибудь угла раздается голос:
–Who won the war (кто победил), янки?
Хотел бы я знать, какое мне до этого дело? Я не победил, это я знаю наверно. И те, что считают себя победителями, тем тоже не приходится смеяться; они были бы рады, если бы никто об этом не говорил.
–Эй, янки!
Что тут скажешь, если ты один среди двух дюжин красноголовых быков? Скажешь: «Мы!» - будет потасовка. Скажешь: «Французы!» - будет потасовка. Скажешь: «Я» - они рассмеются, и все же будет потасовка… Скажешь: «Английские колонии: Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка» - будет потасовка. Не скажешь ничего - значит: «Мы, американцы!», и опять будет потасовка… Сказать: «Вы победили!» - было бы бессовестной ложью, а лгать мне не хочется. Значит, так или иначе будет потасовка; от нее никак не избавишься. Вот они каковы, эти быки, а нам еще говорят: «Ваши братья из Великобритании». Не мои, во всяком случае. А потом они же еще и удивляются, что не выносишь их запаха.
–С какого вы корабля? - спрашиваю я.
–А ты, янки, что здесь делаешь? Мы еще не видели здесь ни одного янки.
–Мой корабль ушел из-под носа, и я жду другого.
–Без страхового полиса, ге?
–Вы угадали.
–Хочешь улизнуть отсюда?
–Во что бы то ни стало.
–Мы на «Шотландце».
–А куда идете? - спросил я.
–В Болонью. Туда мы можем тебя довезти. Дальше нельзя. Боцман у нас собака.
–Ладно. Хотя бы до Болоньи. Когда вы снимаетесь?
–Самое лучшее, если ты придешь в восемь. В это время боцман как раз выпивает. Мы будем стоять на палубе. Если шапка будет у меня на затылке, можешь подняться; если же нет, то подождешь. Не ходи только слишком много у нас под носом. Если же тебя поймают, дай лучше побить себе морду, но не выдавай нас. Здесь дело чести, понял?
В восемь часов я был на месте. Шапка сидела на затылке. Боцман был пьян, как стелька, и не протрезвился до самой Болоньи. Тут я вышел и очутился во Франции.
Я разменял свои деньги на французские франки. Потом отправился на вокзал, где стоял экспресс «Болонья - Париж». Взял билет до первой станции и сел в поезд.
Французы слишком вежливы, чтобы беспокоить пассажиров в дороге.
Так я доехал до Парижа. Но тут стали проверять билеты, а у меня билета не оказалось.
Опять полиция. Ну конечно! Да и как дело могло бы обойтись без полиции? Пошло невероятное коверканье языка. Я - несколько слов по-французски, они - несколько слов по-английски. Большую часть того, что они говорили, мне приходилось отгадывать: «Откуда я?» - «Из Болоньи».- «Как я попал в Болонью?» - «На корабле». - «Где моя корабельная карточка?» - «У меня ее нет».
–Что, у вас нет корабельной карточки?
Этот вопрос я понял бы, если бы ко мне обратились даже по-санскритски, потому что жесты и тон, с которыми этот вопрос предлагается, всегда так у всех одинаковы, что ошибиться невозможно.
–Паспорта у меня тоже нет. И никакого удостоверения. У меня вообще нет никаких бумаг. И никогда не было.
Все это я произношу залпом, без передышки. По крайней мере, им не придется ставить мне этих вопросов и терять время. Я вижу, что они озадачены, потому что одну минуту ни один из них не знает, что сказать и что спросить. К счастью, у них остается случай с билетом, которого у меня не оказалось. И на следующий день опять начинается допрос. Я спокойно предоставляю им говорить. Я ничего не понимаю. В конце концов, мне становится ясно, что меня ожидает десять дней заключения за мошенничество на железной дороге или нечто подобное. Точно не знаю, за что. Да мне это и безразлично. Главное то, что я в Париже.