Забавное это все же создание — краб-тигр с островов Карибского моря! Он невероятно умен и легко поддается дрессировке.
Очевидно, Кусака воспринял Рапси в качестве хозяина и друга.
Когда Рапси предлагал ему поприветствовать зрителей, краб поднимался на задних ножках, словно собачонка, и размахивал клешнями.
Он умел считать до пяти.
— Три! — командовал Рапси, и Кусака тут же три раза щелкал своими клешнями.
— Попрошу приветствовать Кусаку! — говорил Рапси.
Публика начинала аплодировать, а Кусака щелкал клешнями, имитируя аплодисменты.
— В Новом Орлеане тебе дадут не меньше пятидесяти долларов за этого краба, — говорил Арнольд.
— Даже если мне предложат тысячу, я не отдам его! — отвечал Рапси.
Однажды утром на широте Бонэра, когда Кусака гулял на палубе, большая черноголовая чайка, кружившаяся над судном, спикировала, словно истребитель, на краба. Мы услышали хруст и увидели, как Кусака с раздробленным железным клювом панцирем жалко подвигал лапками и испустил дух.
Бац! Бац!
Рапси достает блокнот, делает в нем пометки и считает.
— Семьдесят четыре! — произносит он радостно, и в его голосе чувствуется злорадство.
Заколдованный корабль
Водной старинной книге мне встретилась отвратительная гравюра со следующим текстом под ней:
«Эта голова мавра подвешена за конец тюрбана к органу одного из соборов Барселоны. Она производит странное впечатление на путешественника, вошедшего в неф: перед ним все погружено в темноту, и только голова ярко освещена, словно пылая в адском огне. Когда-то она была соединена с помощью тайного механизма с клавишами органа. Если его трубы негромко вздыхали, голова вздрагивала и открывала глаза; если звуки становились громче, глаза мавра начинали двигаться в своих орбитах, его зубы щелкали, и лицо содрогалось в жутких конвульсиях. Так изображались мучения проклятой души. С тех пор механизм вышел из строя, и голова остается неподвижной при любом звучании органа».
Я несколько раз бывал в Барселоне и каждый раз посещал этот собор. К сожалению, головы мавра там уже не было. Тем не менее я увидел ее гораздо позднее, на другом конце света и в совершенно неожиданных условиях. Это случилось в одном из неприятных небольших калифорнийских заливов, где занимались ловлей противной желтой рыбешки с множеством разных, как правило, не имевших никакого смысла названий. Иногда здесь в сети попадали тунцы, но их плоть была нафарширована большими белыми червями и поэтому совершенно не ценилась на рынке.
Это было время большой бедности, и мы не зарабатывали достаточно, чтобы платить команде и приобретать для нее бисквиты и говядину, а также оплачивать уголь для машины.
Однажды Рапси, наш главный рыбак, увидел в волнах обломки судна.
Их выловили; среди них оказалась фигура, помещаемая на носу судна, но такая, каких никто никогда не видел; она была размером с взрослого человека и изображала мавра, задрапированного в спадающий большими складками плащ; его руки были прижаты к телу, а его лицо выглядело невероятно отвратительно.
Рапси хотел вернуть статую морю, сказав, что она неминуемо принесет нам несчастье.
На это Боб Клифф, наш капитан, ответил, что больше несчастий, чем мы имели в тот момент, быть просто не может и что за статую во Фриско наверняка можно было выручить хоть какие-нибудь гроши.
Он приказал отнести статую в свою каюту, где ее поставили вертикально, прислонив к столу, так как каюта была довольно тесной.
На следующий день Боб Клифф выскочил на палубу и принялся колотить Сэма Брока, негра-стюарда, помогавшего на кухне и разносившего готовую еду.
— Вы только посмотрите, что наделал этот проклятый пес! — рычал он.
Мы вошли в капитанскую каюту, куда Сэм только что принес обед: баранину с бобами и пиво.
Баранина и бутылки валялись на полу, а приправа разукрасила перегородку. Сэм поклялся, что он ни в чем не виноват, так как аккуратно поставил поднос с тарелками на стол. Вероятно, беспорядок был связан со случайной большой волной.
Но волнение в это время было почти незаметным, так что Сэм получил дополнительную трепку за попытку солгать.
Вечером следующего дня Боб Клифф приказал Сю-Сю, нашему коку, принести к нему в каюту виски, табак и новую трубку.
Кок подчинился; в каюте, когда он туда вошел, было довольно темно, потому что лампа в карданном подвесе еще не горела. Впрочем, нам нужно было экономить керосин.
Бабах!
Сю заорал с перепугу, а капитан принялся ругаться, словно язычник. Стаканы и трубка разлетелись вдребезги, а виски расплескалось по полу.