Соседи знали только то, что он никого не принимал, никого сам не посещал и жил очень бедно. При этом он не влезал в долги и никому не причинял неприятностей. Он оплачивал свои налоги в коммунальную кассу столь же пунктуально, как хороший банк. Никто не мог сказать, сколько ему лет, даже коммунальный секретарь, потому что немногие удостоверяющие его личность бумаги не содержали сведения о дате его рождения, дате, о которой, впрочем, власти никогда не считали необходимым поинтересоваться.
Одни были уверены, что он далеко перевалил за семидесятилетний рубеж, другие считали его гораздо более молодым, но рано состарившимся. Постепенно горожане привыкли к его присутствию, к его бедному облику, к ветхости его особняка. И когда общественность начала обсуждать вопрос о его психическом здоровье, а самые грубые даже стали называть его сумасшедшим, через некоторое время о нем оказалось сказанным все, что только можно было сказать, и разговоры о графе прекратились сами собой.
Однажды тихим июльским вечером граф сидел в единственной пригодной для жилья комнате своего архитектурного чуда, заканчивая скромный ужин, состоявший из ломтика хлеба без масла и кусочка высохшего сыра.
Запив еду глотком воды и набив табаком почерневшую трубку, он устроился перед окном, выходившим в сад, из которого можно было увидеть виртуозную пляску мошкары и дикие виражи ласточек.
Он оставался у окна до наступления ночи, когда летучие мыши сменили птиц.
Когда в трубке сгорела последняя крошка табака, граф встал и, после некоторого колебания, зажег свечку за четыре су. Потом он открыл дверцу углового шкафа и достал письменный прибор, давно вышедший из моды, но способный вызвать зависть у собирателя древностей.
Шкафчик был заполнен пыльными, пожелтевшими бумагами, в которых граф долго копался. В конце концов он обнаружил то, что искал: дагерротип с изображением дамы, одетой по моде 1840 года.
Некоторое время он с волнением рассматривал фотографию; в неверном свете свечи он с трудом разобрал тонкую строчку выцветшей надписи.
«Аделаида Матильда Мария-Антуанетта де Вестенроде, урожденная Поре де Блоссевиль», — прочитал он вполголоса.
— Моя дорогая бабушка, — с почтением произнес он. Похоже, он привык разговаривать с самим собой, ведь в длинных монологах такого одинокого человека, как он, нет ничего необычного.
— Отец часто рассказывал мне о том, как семья Блоссевилей попала во Фландрию. Эти французские аристократы были убежденными роялистами. На протяжении ста дней после возвращения Наполеона с острова Эльба они, не колеблясь, последовали за Луи XVIII в Гент.
Они нашли убежище у графа де Вестенроде, а когда 8 июля 1815 года король Франции вернулся в Париж, малышка Аделаида де Блоссевиль, которой было всего десять лет, осталась в семье гентских друзей ее семьи. Через шесть лет она вышла замуж за старшего сына графа де Вестенроде… Моего деда…
Он нежно погладил пожелтевшую фотографию.
— Какой милой дамой были вы, бабушка! Такой спокойной, такой мудрой! Я мог часами находиться возле вас, не говоря ни слова и чувствуя себя глубоко счастливым…
Он помрачнел, и печальный свет залил его лицо.
— Перед смертью вы передали мне шкатулку, в которой лежали старая книга и камень. Он попал к вам издалека, из Гренландии, где умер ваш двоюродный брат и друг детства, знаменитый французский мореплаватель Жюльен де Блоссевиль. Передал вам шкатулку один из членов его команды. Я знаю, что в находившихся в ней двух предметах, казалось бы не имеющих никакой ценности, содержится страшная тайна, которую отныне должны были хранить члены семейства Блоссевилей.
Увы, бабушка, у меня украли эти предметы! Несмотря на то что они были спрятаны в месте, недоступном для воров. Кто мог догадаться о тайне, заключенной в этой книге и этом камне в нашем маленьком городке, таком банальном, как Линденхэм! Только такой человек, как этот гениальный мерзавец Пранжье! Да обрушатся все несчастья на этого высокомерного типа!