— Прости, — пробормотал я. — Кажется, я уснул. Так где там твоя скала?
Я повернулся вертикально, работая ногами, и огляделся. В самом деле, не более чем в сотне ярдов по правую руку от меня на мгновение блеснула пена прибоя, позволив разглядеть темную громаду скалы. Я всмотрелся во мрак, заполонивший все пространство вокруг этих неясных очертаний. Там тоже бурлила пена волн, разбивающихся обо что-то пока невидимое. Но мне почудилось, что темнота над этой пеной более плотная и осязаемая.
Но тут до меня дошло, что «Мэри Дир» должна быть освещена огнями. Спасательная компания не могла работать на ней, не включив огни. Волны продолжали покачивать меня, и всякий раз, приподнимаясь наверх, я изо всех сил вглядывался в темноту. Но так ничего и не увидел. Вокруг не было ни огонька, пусть и самого тусклого. «Возможно, эта спасательная операция держится в таком строгом секрете, что они не зажигают огни?» — подумалось мне. Следом промелькнула мысль — что, если они уже сняли судно со скал и отбуксировали прочь? Холод снова проник в мое тело, захватывая его с новой, еще более разрушительной силой. Я ощутил, что мышцы на левой ноге начинают скручиваться в тугой узел.
— Позади этой скалы что-то есть, — прохрипел Пэтч. — Поплыли туда?
— Поплыли, — согласился я.
Это уже не имело значения. Умереть в воде мне казалось более предпочтительным, чем погибнуть от переохлаждения и жажды на этих забытых Богом скалах. Я откинулся на спину, с трудом перебирая ногами, толкая себя сквозь воду, которая уже не казалась теплой, но стала ледяной. Я машинально плыл, а мой рассудок пытался распутать проблему отсутствующих огней. «Там должны быть огни», — твердил я себе. Если только нас не относило обратно к центральному скальному массиву, мы должны были с самого начала видеть огни.
— Должны быть огни, — прошептал я.
— Огни. Действительно. Должны быть огни. — В его еле слышном голосе послышался испуг. Спустя мгновение он забормотал: — Скажи им зажечь огни. — Он начал бредить, и ему казалось, что он уже на судне. — Вы меня слышите? Немедленно зажгите огни. — Вдруг он позвал: — Джон!
Это прозвучало так тихо, что я с трудом его расслышал.
— Что?
— Прости, что я тебя в это втянул. — Он забормотал что-то о моей яхте. Затем он отчетливо произнес: — Мне надо было перерезать свою никчемную глотку. — Еще мгновение он молчал, а потом заговорил снова: — Они освистали меня тогда, в самый первый раз. Возле суда. — Волна, разбившись, плеснула мне в лицо, и следующим, что я услышал, было: — …сопротивляться, только нарываться на неприятности. Надо было понять это раньше.
Очередная волна, разбившись, заставила его умолкнуть. После этого он уже ничего не говорил, и его руки перестали двигаться. Глядя на неподвижные очертания его головы, я испугался.
— Ты в порядке? — позвал я.
Он не ответил, и я подплыл к нему.
— Ты в порядке? — снова закричал я.
— Смотри! Ты это видишь?
Я подумал, что он утратил рассудок.
— Проснись! — заорал я на него. — Сейчас мы поплывем к этой чертовой скале! Ты меня слышишь?
Он схватил меня за руку мертвой хваткой утопающего и, пока я пытался вырваться, начал вопить:
— Смотри, мужик! Да посмотри же на это, черт тебя дери! Скажи мне, что я не сплю!
Он поднял руку и куда-то показывал. Я повернул голову и там на фоне звезд увидел верхушку мачты, а пониже — черную громаду надпалубных сооружений огромного парохода, на мгновение освещенную белым фосфоресцирующим блеском бурунов.
Мы снова поплыли, забыв об усталости и холоде, волоча измученные неповоротливые тела сквозь неподатливую воду. Мы приближались к носу судна, похожему на залитые водой рифы. По нему прокатывались волны, но его очертания все равно угадывались под белой пеной. А дальше, за носом, за верхушкой мачты, из воды поднимался капитанский мостик, труба и палубы, поднимающиеся к вскинутой вверх корме.
Скатившись в ложбину между волнами, я вдруг зацепился левой рукой за туго натянутый канат. Вскрикнув от боли, я глотнул соленой воды, и меня тут же накрыла волна. Я поспешил отплыть от носа, мучительно продвигаясь вдоль борта и держась подальше от фальшборта. Наконец я заплыл на пароход в том месте, где бак опускался к колодезной палубе и люку первого трюма. Я попал на него вместе с волной, которая разбилась, едва миновав фальшборт, и с силой швырнула меня на комингс люка. И без того изорванные мышцы бока обожгло резкой болью. Волна тут же откатилась назад, шипя белой пеной и пытаясь удержаться, а я яростно заскреб ногами по скользким, успевшим зарасти водорослями плитам палубы. Наконец я перестал скользить, ухватившись за шпигат и за планширь фальшборта. Когда накатила следующая волна, я начал карабкаться наверх, пока окончательно не выбрался из воды. Мне удалось подползти к мачте, ухватившись за которую я высоким хриплым голосом начал звать Пэтча. При мысли о том, что я его потерял, меня охватил ужас. Эти мгновения паники показались мне бесконечными. Я плавал гораздо лучше. Я был обучен правильному поведению в воде. Я должен был остаться рядом с ним и помочь ему забраться на борт. И я знал, что у меня не хватит духу вернуться назад и разыскивать его в этой темноте. Я устал, страшно устал. Все мышцы в моем теле звенели от напряжения, угрожая судорогами. Но больше всего на свете я боялся остаться на этом корабле один. Это был мертвый корабль. Мертвый, как рифы Минкерс. Я инстинктивно чувствовал это. Я всем телом ощущал, что он мертв, и отчаянно нуждался в товарище. И поэтому, обхватив мачту, я звал его, выкрикивая его имя, а волны накатывали на нос, зловеще поблескивая белыми гребнями. Тонны белой пены плескались на палубе, вращались водоворотами и снова стекали куда-то в темноту.