Я не видел, как он выбрался на борт. Я продолжал выкрикивать его имя, и вдруг он оказался рядом со мной. Я увидел его неопрятную и тяжеловесную в спасательном жилете фигуру на фоне белых бурунов очередной волны. Пошатываясь, как пьяный, он потянулся ко мне и схватил меня за руку.
— Все в порядке, — прохрипел он. — Я здесь.
Мы прильнули друг к другу, задыхаясь и радуясь внезапному утешению этих прикосновений.
— Здесь должны быть огни, — наконец произнес он.
В его голосе слышалось почти детское разочарование, как будто спасательная компания лишила его долгожданной радости.
— Наверное, они погасили их на ночь, — без особой убежденности произнес я.
Я знал, что корабль мертв.
— Но все равно должны быть огни, — повторил он.
Потом мы встали и, спотыкаясь, побрели на корму. Мимо люка второго трюма, вверх по трапу на верхнюю палубу. Искореженная и наполовину сорванная с петель дверь в палубную рубку была распахнута и перекособочена, как пьяный матрос. Мы на ощупь пробирались по коридору, мимо бывших кают капитана и Деллимара. Сквозь пустой дверной проем в конце коридора мы вышли на верхнюю палубу, где, напоминая скрюченные артритом пальцы, высились пустые шлюпбалки. Они отчетливо выделялись на фоне усеянного звездами неба. Мы прошли мимо смутных очертаний трубы, смятой и отклонившейся в сторону под невозможным углом.
Издавая чавкающие звуки, мы волочили свои истончившиеся, как бумага, тела по стальной палубе «Мэри Дир». Дойдя до маленькой палубной рубки на юте, мы повернули обратно и пошли вдоль правого борта. Время от времени мы кричали:
— Эгей! Есть здесь кто-нибудь? Эгей!
Нам не отвечало даже эхо. Хрупкий звук наших голосов терялся в холоде и мраке ночи, погребенный под шумом гуляющих по носу волн.
Рядом с пароходом не было никакого спасательного судна. Мы не увидели ни единого огонька, поманившего бы нас в тепло каюты. Мы звали и звали, но никто нам не отвечал. Корабль был мертв. На нем не было жизни. Он был мертв так же, как в тот день, когда мы его покинули.
— Бог ты мой! — просипел Пэтч. — Мы первые. Здесь никого не было.
Он произнес это с облегчением, почти ликованием, и я понял, что он думает о том, что погребено в угольной яме. Но все, что волновало в данный момент меня, так это то, что я замерз, на мне была промокшая одежда и не было части тела, которая бы у меня не болела. Здесь не было койки и сухой одежды, горячей еды и питья, а также общества других человеческих существ, одним словом, всего того, на что мы рассчитывали. Кроме слизи и нароста из ракушек на этом потерпевшем крушение и покинутом людьми судне, которое шесть долгих недель колотили о скалы морские волны, не было ничего.
— Надо найти сухую одежду и поспать, — произнес он. — После этого нам станет немного легче.
Он уловил мое настроение. Но, когда мы притащились обратно на мостик и, ощупью пробравшись в черный железный тоннель коридора, вошли в помещение, некогда бывшее его каютой, мы обнаружили, что и там побывало море. Мы с трудом открыли дверь, заскрежетавшую по намытому сюда песку, а из лишенных стекол и напоминающих сверкающие глаза иллюминаторов на нас подуло ледяным ветром. Волны вырвали прикрепленный к полу стол, и теперь он лежал на боку в самом углу каюты. Ящики под койкой, полные одежды Пэтча и Таггарта, были заполнены водой, а в большом стенном шкафу не было ничего, кроме кипы пропитанных водой и измазанных песком одеял, курток и старых документов.