— Как ты думаешь, почему они отсюда ушли? — спросил я.
Он посмотрел на небо, снова втянул носом воздух, как будто нюхая западный бриз, резкими, но беспорядочными порывами налетающий на корабль.
— Наверное, им не понравился прогноз, — ответил он. — Возможно, они получили штормовое предупреждение.
Я смотрел на зазубренные рифы, вспоминая, как это было в прошлый раз. Но ведь…
— Что это? — раздался его резкий и четкий голос, и я услышал, как кашлянул, а затем уверенно заработал дизельный двигатель. Я слышал его ровный гул и чувствовал, как вибрирует палуба у нас под ногами. Несколько секунд мы стояли, не двигаясь, прислушиваясь к этому музыкальному рокоту, а затем бросились бежать к коридору бридждека. Мы выскочили из него у трапа, который вел вниз, на носовую часть колодезной палубы, и увидели, что на палубе, чуть позади люка второго трюма, закреплен большой насос. Двигатель работал на полную мощность, и толстый шланг, исчезающий в отверстии, вырезанном в крышке смотрового люка, пульсировал от потока воды. Вода выливалась из противоположного конца насоса, растекаясь по палубе и исчезая в шпигатах. Но рядом никого не было. Колодезная палуба была пуста, и на всей носовой части судна не было видно ни души.
Мне стало не по себе. Это уже было чересчур.
— Надо посмотреть на мостике, — произнес Пэтч. — Кто-то же включил этот насос.
Мы нырнули обратно в коридор и, взлетев по трапу, выскочили на мостик. Все здесь было таким знакомым и в то же время чудовищно изменившимся. Стекол больше не было, двери превратились в щепы, и по штурманской рубке со свистом гулял ветер. По измазанному песком помосту растекались маленькие ручейки воды, гонимые ветром в разные стороны. Ни на мостике, ни в штурманской рубке никого не было. Мы снова вышли на мостик, и вдруг Пэтч схватил меня за локоть и куда-то ткнул пальцем. Перед самым носом судна стоял подобно швартовной тумбе каменный столб, на который была наброшена петля толстого стального троса. Трос был туго натянут и протянулся от скалы к кораблю. Он служил якорем, не позволяющим приливу утащить куда-нибудь корабль. Именно на этот трос я и наткнулся минувшей ночью, подплывая к судну со стороны носа.
Но Пэтч показывал на что-то другое. Из-под носа «Мэри Дир» показалась маленькая синяя шлюпка. Это был Хиггинс, и он греб прямо к скале. Форменная фуражка на бычьей голове, массивные плечи и синяя матросская нательная рубашка — в холодном сером свете все это было таким отчетливым… Было также ясно, что он намеревается сделать. Я закричал, но он меня не услышал. Слетев по трапу, я выскочил на колодезную палубу, а затем взбежал на бак.
— Хиггинс! — завопил я. — Хиггинс!
Но порывы ветра уже усилились, и Хиггинс меня не услышал. Он уже доплыл до скалы и привязал лодку к какому-то камню. Затем он начал карабкаться наверх. Добравшись до петли троса, он поддел ее ломом, который привез именно для этой цели, и начал поднимать ее по скале. Я тщетно кричал на него, балансируя на скользком и продуваемом всеми ветрами носу «Мэри Дир».
Он работал, повернувшись ко мне спиной. Наконец, сдернув петлю, он столкнул ее с зазубренной поверхности камня в воду. В ту же секунду туго натянутый трос, удерживавший корабль на месте, провис, а затем с плеском погрузился в воду. Хиггинс спустился вниз и снова сел в лодку.
Он увидел меня, едва отвязав фалинь, и несколько секунд молча смотрел на меня. Его лицо было лишено какого бы то ни было выражения, а его большие плечи ссутулились от тех усилий, которые он совершил. Все это время я не переставал кричать, требуя, чтобы он снова закрепил трос на скале.
— Надвигается шторм, — вопил я. — Шторм!
Я повторял и повторял это короткое слово, пытаясь вдолбить его в тупую башку Хиггинса.
Возможно, мне это удалось, потому что внезапно он оттолкнулся от скалы, одним веслом развернул лодку и начал грести обратно к «Мэри Дир». Запаниковал ли Хиггинс и предпринял отчаянную попытку вернуться на борт или же его посетила внезапная жалость и, проникшись зловещим характером местности, он решил снять нас с парохода, я этого уже никогда не узнаю. Северное течение имело скорость около трех узлов. Оно не подпускало его к кораблю, и, хотя он греб, как одержимый, пытаясь заставить тяжелую лодку двигаться быстрее течения, ему удалось продвинуться не более чем на двадцать ярдов. Он быстро устал, и после первого рывка у него не осталось сил бороться со стихией. Течение начало увлекать его лодку, унося ее все дальше и дальше от судна, хотя все это время он продолжал лихорадочно грести.
В конце концов он сдался и развернул лодку поперек течения, чтобы подплыть к Грюн-а-Крок. Там он и сидел, вцепившись в скалу и не сводя глаз с судна. Все его тело обмякло от усталости, а голову он свесил едва ли не ниже коленей.