Вита послушалась. Отпив из бутылки, она пришла в себя. Она нежно уложила меня на подушку и, закрыв глаза, легла ко мне на грудь. Я же, полежав немного молча, попытался перевести тему и обратить её грусть в гнев и ненависть. Ведь так и делают все ненавистники, они направляют нож против того, что терзает их плоть. Они выставляют кулак и плюют в лицо их мучителю. Они обращают свою боль в жажду причинять боль. Кровь, проливаемая ими, оборачивается кровью, которую они жаждут пустить из тел своих мучителей.
Я спросил у неё:
—Ты много сегодня говорила о высшем обществе, но я хочу знать, почему вдруг кто-то из людей оказывается среди господ? Почему вообще существует каста господ? С чего вдруг эти люди почитаются как высшие?
Вита и впрямь отвлеклась и принялась думать. Через некоторое время она начала объяснять:
—Любой житель Корабля ответил бы тебе, что на то, что существуют господа, есть воля Корабля. Но я скажу тебе совершенно иное… Я не знаю, почему это происходит. Дураку понятно, что они этого ничем не заслужили, хотя прости, здесь я слукавила, как раз дураку-то и непонятно, что они этого не заслужили, но для человека умного это очевидно, как то, что солнце, вставая каждый день, наполняет мир светом.
—А как же те несчастные люди, которые живут внизу? Почему им выпала такая участь? Как может существо, одарённое разумом и способностью испытывать безграничный объём и смесь таких возвышенных чувств, как радость от познания нового, любовь к людям и миру, верность другу и долгу, а также самые горькие и сильные страдания, какие только выпадали на долю живого, выносить нечто подобное? Где же воля? Где же храбрость этих людей? Почему сидят они покорно в этой грязи и не борются? Почему принимают они свою участь? Я считаю, что лучше дерзновенно принять смерть, чем стать вровень с червём, растеряв всё высокое, что есть в человеке! Хотя наша с тобой участь едва ли завиднее… – сказал я, на мгновение воспламенившись от собственных мыслей.
—Да, это горько осознавать. Они такие, какими их породил этот мир, ни больше и ни меньше. Каждый несёт своё бремя, и каждый страдает по-своему. Для кого-нибудь снизу жизнь на нашем этаже показалась бы сказкой, но ты всё же несчастен здесь. Этот вопрос можно задавать себе вечно, так на него и не ответив. Единственным правильным выводом из всего этого является то, что их жизнь – это не наше дело, что мы не в силах здесь что-либо изменить. Не нам их жалеть и не нам их спасать, не нам их любить и не нам нести их бремя. Горькая правда приводит нас к тому, что мы должны думать в первую очередь о себе, не распыляясь при этом на страдания и нужды других. Уж не знаю, чем на деле является мифическая воля Корабля, но всё происходит так, как происходит, и никак иначе. По непонятному и, вероятнее всего, совершенно случайному стечению обстоятельств мы – это мы, и наша участь заключается в том, чтобы быть здесь, а они – это они, призванные гнить там внизу и никогда так и не увидеть ни единого луча солнца. Изменить ничего нельзя хотя бы потому, что все эти люди принимают свою участь, и соберись кто-то выручить их, переубедить, дать им другую жизнь, они разорвали бы его, словно стая голодных псов. Хочешь ли ты стать мучеником за жизнь, которую они отвергают всем своим естеством? – спросила она серьёзным тоном и посмотрела на меня.
—Нет, Вита, я не хочу быть мучеником, но их боль делает меня несчастным. Смотря на их участь, я вижу свою, – ответил я
—Оставь их, наплюй на них, наплюй! Не расточай себя, подумай о том, чего хочешь именно ты. Чего ты хочешь, Сигниф? – спросила она всё так же серьёзно, заглядывая в мои глаза.
На миг задумавшись, я ответил, слегка покачав головой и улыбнувшись:
—Я не знаю, Вита… Должно быть, я не хочу ничего. Ничего, кроме тебя…
Она улыбнулась в ответ и потянула меня к себе. Мы растворились друг в друге и вскоре, сами того не заметив, уснули.
Наутро я проснулся первым. Часы ещё не звонили. Поначалу, нехотя открывая глаза, я припомнил вчерашнюю ночь и осчастливился. Переведя свой взгляд на Виту, я обнаружил её мирно спящей на моём плече и прижавшейся ко мне своим хрупким тельцем. Её тонкие миниатюрные руки обвивали мне грудь. Первые лучи солнца просочились в нашу комнату и упали на её обнажённое, невинное тело, пронизывая нежную, дышавшую молодостью кожу. Мне стало так хорошо на душе, что я отказывался верить своему счастью. Мир был совершенен. В эти мгновенья я хотел, чтобы Часы никогда больше не звонили, чтобы не было вовсе никакого Корабля и чтобы я мог остаться здесь навсегда. Слушать безмятежное дыхание спящей в моих объятиях Виты и не знать больше вовсе ничего ни о каком-то там мире, ни о жизни, ни о Часах. Просто лежать без конца, наблюдая за тем, как её грудь поднимается, наполняя воздухом лёгкие, и вновь опускается, как бегают время от времени её глаза во Сне и как вздрагивает иногда её тело. Но мои желания нельзя даже было назвать мечтами, поскольку они шли вразрез со всем, что существовало на деле. И хоть я хотел радоваться и наслаждаться каждым мгновением, проведённым так, эти думы жутко омрачали меня, не давая мне ухватиться за это невероятное короткое счастье, по которому я уже так тосковал. Нельзя точно сказать, сколько я так пролежал, погружённый в мысли. Время текло для меня слишком быстро.