— Три часа! — продолжал бушевать Сципион. — Три часа эти глупцы спорили. Как кучка болтливых рабынь на рынке. За три часа они не смогли даже проголосовать за постройку флота — кто бы его ни возглавил.
Сципион снова одним глотком осушил кубок вина. Но гнев его не утих.
— Ублюдок Дуилий. Его работа. Он подговорил одного из своих прихлебателей поставить под сомнение мой план. Один простой вопрос. Но прямо в точку. Словно заранее подготовился, словно знал о блокаде еще до моего сообщения. Его точный удар вызвал трещину, всего лишь маленькую трещину.
Сципион метался по комнате, до боли сжав кулаки, так что побелели костяшки пальцев.
— Но этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы нерешительные старики погрязли в спорах. И скоро они уже выражали сомнение, нужно ли вообще строить флот, а если нужно, то на чьи средства. Теперь голосование состоится не раньше чем через неделю. Неделя вместо минуты — и все из-за Гая Дуилия.
Фабиола, переживавшая за мужа, молча смотрела, как Сципион дает выход своему гневу. Пока консул бушевал, она задумалась над одной его фразой: Дуилий словно знал, о чем собирается сообщить Сципион. Усилием воли она подавила эмоции и почти перестала слушать мужа.
Чем больше Фабиола размышляла об этом, тем сильнее становилось ее убеждение, что она права. Вероятно, кто-то предупредил Дуилия. Но кто? И когда? Конечно, на галере, доставившей Сципиона с Сицилии, было полно людей, знавших о блокаде, но судно стояло в каструме Остии, а оттуда двадцать пять миль по запруженным дорогам, да и попасть в военный лагерь гражданскому человеку непросто. Фабиола отбросила эту возможность и сосредоточилась на более вероятных источниках утечки: преторианцы Сципиона, капитан и центурион с галеры, домашние слуги. Похоже, предатель кто-то из них.
Фабиола молча наблюдала за мужем, ожидая, пока Сципион успокоится. И только после этого она попробует утешить его и поддержать советом. Когда же он остынет и снова станет самим собой — возможно, завтра, — она сообщит о своих подозрениях. Если шпион свил гнездо в этих стенах, в чем Фабиола уже не сомневалась, ей придется стать свидетелем жестокости мужа, о которой она всегда подозревала.
* * *Септимий привел Аттика в римские бани, когда лучи заходящего солнца окрасили верхушки самых высоких зданий Рима. Бани располагались всего в сотне ярдах от Форума, но Аттик поразился, насколько сильно отличается этот квартал от сводчатых храмов и величественных статуй главной площади города. Улицы здесь были узкими, жилые дома достигали восьми этажей в высоту, а мостовые квартала, где жили плебеи, завалены отбросами, вонь от которых, казалось, пропитала сами стены.
Аттик сразу же вспомнил город Локри и его переулки, служившие ему домом первые четырнадцать лет жизни, а также долгие летние дни, когда он рыбачил вместе с отцом, а его желудок был полон, и тяжелые холодные зимы, когда шторм не позволял выходить в море и беднейшие семьи Локри едва не голодали. В те мрачные зимние дни Аттик сбегал из лачуги, где жила его семья, и слонялся по улицам, ничем не отличаясь от людей, которые теперь окружали его. С тех пор он проделал большой путь.
— После захода солнца я не рискнул бы появляться здесь даже с отрядом из десяти легионеров, — с кривой усмешкой заметил Септимий, и Аттик отметил нотку презрения в голосе центуриона.
У главного входа в бани стояли двое крупных мужчин разбойничьего вида, но они беспрепятственно впустили Септимия и Аттика; внутри Септимия узнала пожилая женщина, встречавшая клиентов у входа.
— Старшие братья, Тиберий и Клавдий, впервые привели меня сюда в день, когда мне исполнилось шестнадцать, — с улыбкой пояснил Септимий, — и с тех пор я возвращаюсь сюда по меньшей мере раз в год.
Центурион отмерил требуемое количество серебра, и друзья вошли в переднюю, где рабы проворно раздели их и провели в кальдарий — просторную, облицованную плиткой комнату с бассейном в центре; от благоухающей воды поднимался пар. Скользнув в ванну, Аттик громко застонал от наслаждения: горячая вода быстро расслабляла мышцы, снимая напряжение. Ощущение было потрясающим, и Аттик стоически потел, пока почти непереносимая жара не заставила его встать. Его тут же уложили на низкий стол, и рабыня втерла в его кожу масло, удалив излишки щеточкой. Затем Аттика, который никогда в жизни не ощущал себя таким чистым, вытолкнули в тепидарий, где в теплой ванне уже нежился Септимий.