Когда последний всадник пронесся мимо Мрака, центурион снова скомандовал метнуть пилумы, на этот раз в незащищенные спины карфагенян. Копья вновь произвели опустошение в рядах врага, тем не менее атака продолжалась. Израсходовав запас горящих стрел и дротиков, карфагеняне повернули назад, к лесу. Скакавший впереди всадник поднес к губам рожок и подал сигнал к отступлению для отряда, вступившего в схватку с конницей противника. Через мгновение местность перед оборонявшимися римлянами вновь опустела. Атака длилась не более четырех минут.
Марк приказал манипуле перегруппироваться, а сам принялся оценивать результаты нападения. Враг потерял не меньше десятка убитыми и ранеными, тела которых остались на поле. Потери римской конницы были вдвое меньше — плюс два легионера, раздавленные карфагенской лошадью. Над четырьмя из двадцати фургонов снова поднимался дым, но пожарные команды работали слаженно и быстро устранили угрозу. Центурион насчитал восемь мертвых волов — целая упряжка для фургона.
Марк прикинул, что за пять дней непрерывных атак они потеряли примерно четверть обоза. Десять дней назад легионы выступили из зимнего лагеря во Флоресте, и это значит, что оставалось еще четыре дня пути до первого из осажденных городов, Макеллы. Четыре дня, подумал Марк. Четыре дня, прежде чем они смогут построить более надежный оборонительный частокол, пытаясь снять осаду с Макеллы. Еще четыре дня нападений на обоз, прежде чем его удастся должным образом защитить. Если ничего не изменится, они прибудут в первый пункт назначения, имея в своем распоряжении лишь половину продовольствия и амуниции, с которыми тронулись путь. Сняв осаду, они пополнят запасы в городе — но только продовольствия и предметов первой необходимости. Все остальное восполнить невозможно, пока не будет снята морская блокада.
— Стройся! — скомандовал он.
Такие же команды прозвучали по всей длине обоза, когда все очаги пожара были потушены, а оставшиеся волы в очередной раз распределены между погонщиками.
Четвертая манипула построилась позади знаменосца, высоко державшего штандарт. Знамя пострадало в бою двухдневной давности, и при виде потрепанного полотнища сердце Марка наполнялось гордостью — это был символ боевого духа легионеров и память о тех девятерых, которые пали за пять дней марша.
Марк не сомневался, что легионы доберутся до Макеллы, но за это придется заплатить высокую цену. Враг знал, где и как нанести удар. Он атаковал внезапно, с яростью, которая питалась запахом крови и кажущейся беззащитностью врага, отрезанного от дома. Легионы доберутся до Макеллы, но дальше не пойдут, поскольку колонна на марше — слишком легкая мишень для целеустремленного противника. У Макеллы они остановятся, сняв осаду с города и сами оказавшись в осаде. Их окружит не армия противника, предлагающая решающий бой, а невидимый враг, который будет терзать их, истощая силы.
— Марш! — скомандовал центурион, автоматически отмечая, как приказ передается по цепочке вдоль обоза.
Мысли Марка все время возвращались к безрадостной перспективе. Из задумчивости его вывело щелканье бичей погонщиков волов. Резкий звук заставил окружавших его солдат невольно вздрогнуть — их нервы были натянуты до предела в ожидании следующей атаки. До вечера еще далеко.
* * *— Войдите!
Аттик открыл дверь и вошел в маленький кабинет, расположенный в северном крыле каструма Остии. За ним последовал Септимий, и в крохотном помещении стало совсем тесно. Публий Корнелий Лентул, главный кораблестроитель римского флота, сидел за столом, склонившись над моделью триремы, выполненной из легкого дерева. Повсюду были свитки пергамента — на столе, на стенных полках и даже на полу, куда они упали с перегруженных поверхностей. Главный кораблестроитель оказался пожилым мужчиной с поредевшими волосами и седой бородой. Он поднял голову, и на лице его отразилось удивление, словно гости редко заглядывали к нему в кабинет.
— Да?