— Я пытался поговорить о ней с кораблем, — сказал Уинтроу наконец. Этта посмотрела на него осуждающе, но в то же время и с любопытством. — Молния была со мной еще неучтивей обычного. Она в открытую говорит, что ждет не дождется, только бы Альтия убралась наконец с ее палубы. Слышала бы ты, как она о ней говорит! Сплошная ругань вперемешку с угрозами. Как будто моя тетка…
Он не закончил фразу и только покачал головой, тихо надеясь, что Этта не будет настаивать на продолжении. Молния же говорила об Альтии, как говорят о родственнике, которого возненавидели. Нет, она вовсе не пыталась убедить в чем-то Уинтроу. Уинтроу ей более был совершенно неинтересен.
Юноша вздохнул.
— Ты опять грезишь о своем корабле.
Этта так выговорила эти слова, словно он был в чем-то виноват.
— Опять, — согласился он покорно. — Мне очень не хватает ее. Я беседую с Молнией только по обязанности, а удовольствия в этом никакого не нахожу. А у тебя последнее время своих хлопот полон рот. Мне частенько бывает одиноко.
— Хлопот полон рот, говоришь? А не ты сам перестал беседовать со мною, как прежде?
Он-то думал, она всю свою способность сердиться израсходовала на Кеннита. Оказывается, она и для него кое-что припасла.
— Ну, я, собственно… — промямлил он, понимая, что в любом случае дождется себе на голову словесных колотушек. — Я просто навязываться не хотел. Я думал, ты…
Все его прежние предположения и выводы относительно Этты вдруг показались ему такими глупыми и легковесными.
— Ты думал, я буду до того занята собственной беременностью, что мигом разучусь и думать, и говорить! — довершила за него Этта. Выпятила живот и принялась с идиотской улыбкой гладить его. — Так, что ли?
И снова хмуро уставилась на Уинтроу.
— Ну… примерно, — выдавил он.
Виновато потер подбородок и приготовился в полной мере изведать ее ярость.
Но вместо того, чтобы обложить его последними словами, Этта вдруг рассмеялась.
— Ох, Уинтроу, какой же ты еще, в сущности, мальчик, — вырвалось у нее. И проговорила она это с таким теплом и любовью, что он озадаченно вскинул глаза. — Да-да, это я о тебе, — сказала она, заметив его недоумевающий взгляд. — Если хочешь знать… ты же весь зеленый ходишь от ревности с тех самых пор, как я тебе рассказала. Ну прямо как будто я твоя мамка, готовая дать тебе отставку ради нового малыша! — И она тряхнула головой, а Уинтроу спросил себя, уж не доставляла ли ей удовольствие его столь очевидная ревность. — Честно говоря, — продолжала она, — я иной раз тихо со смеху помирала, глядя на вас с Кеннитом. У вас иной раз ну прямо на рожах было написано, что вы — такие же двое дураков, как вообще все мужики. Он — с его чопорной холодностью и якобы мужественным нежеланием сознаться в самомалейшей слабости и нужде. А ты — с этим твоим трогательным щенячьим взглядом, выпрашивающим хотя бы кроху внимания. И, знаешь, это последнее до того льстило мне, оказывается!.. Я сама даже не замечала, пока ты не прекратил этим заниматься… — Этта подалась к нему и продолжала: — Слушай, давай разговаривай и беседуй со мной, как прежде, а? Я же нисколько не переменилась, я все та же, честное слово! Ну да, там, во мне, ребеночек подрастает, ну и что с того? Это ведь не сумасшествие и не болезнь. С какой стати шарахаться от меня?
Язык Уинтроу поспел вперед головы.
— Похоже, — сказал он, — у Кеннита теперь будет все. Живой корабль. Ты. И еще сын. А у меня не останется совсем ничего. И вы все будете вместе. А я — где-то там, в сторонке!
Этта ошарашенно молчала некоторое время. Потом выговорила:
— А ты хотел бы, чтобы все принадлежало тебе? Корабль, я и ребенок?
И было нечто такое в ее голосе, отчего его сердце понеслось вскачь. Она что, не отказалась бы, чтобы он ее возжелал? Неужели в ее сердце таилась для него толика теплоты? Сказать об этом вслух? И получить по заслугам? Да, но если ему все равно предстояло все потерять, почему бы и не выговориться? Даже если Этта и отлучит его от себя на веки вечные, все равно она будет знать.
— Да, — сказал он. — Я хочу корабль, потому что он некогда был моим. И с ним и тебя, и сына, потому что… — На этом мужество изменило ему. — Потому что хочу, и все, — закончил он неуклюже. И посмотрел на нее. Вероятно, теми самыми трогательно-огромными щенячьими глазами, над которыми она только что потешалась. Уинтроу ругательски обругал себя, но что он мог тут поделать?
— Ну ты даешь, Уинтроу. — Этта покачала головой и отвела глаза. — Как все же ты еще молод.
Он уязвленно ответил:
— Я все равно ближе к тебе по возрасту, чем он!
— Да не в годах дело, — улыбнулась она.
— Я без конца все «юный» и «маленький» только оттого, что Кеннит на этом настаивает, — парировал Уинтроу. — Да и ты притворяешься, будто веришь в это! А я не дитя, Этта. Не маменькин сынок и не улитка в монастырской раковине. Был когда-то, но очень давно! Год на корабле вроде этого из любого мальчишки сделает мужчину. Ладно, а как прикажете мне быть мужчиной, когда никто не разрешает им стать?
— Мужеством не обзаводятся с чьего-то позволения, — наставительным тоном сообщила ему Этта. — Мужество, знаешь ли, просто берут. Тогда с ним и другие начинают считаться.
И она потянулась к своему вышиванию.
Уинтроу поднялся с кресла. Он был в отчаянии, и отчаяние грозило перейти в ярость. Она что, думала отделаться от него с помощью парочки плоских истин?
— Берут, значит, мужество. Ясно…
Этта изумленно вскинула глаза, и тогда Уинтроу двумя пальцами поддел ее подбородок, заставляя поднять лицо. Нет, не будет он ни о чем думать. Хватит этих дурацких размышлений, он от них устал! Он наклонился и поцеловал ее, изо всех сил надеясь, что сумеет достойно справиться с этим. Но когда их губы соприкоснулись, он забыл о своих потугах. Осталось лишь это немыслимое ощущение близости.