Она потеряла сознание еще прежде, чем все кончилось. Почувствовав наползающую черноту, она с радостью бросилась в этот омут. Может, это смерть явилась за ней? Вот хорошо-то бы…
Кеннит тщательно запер за собой дверь. Руки у него дрожали, дыхание никак не могло выровняться. О да, это было нечто непередаваемое! Он и понятия не имел, что удовольствие способно быть настолько свирепым… Нет, лучше сейчас совсем об этом не размышлять! Не то, пожалуй, ничего другого не останется, как только вернуться туда и все повторить!
Он заставил себя подумать о том, куда бы пойти прямо сейчас. К себе в капитанскую каюту – нельзя; там сидит эта шлюха, а может, и Уинтроу с ней. Эти двое вполне способны что-нибудь заметить в его поведении и начать строить предположения. Нет, лучше некоторое время побыть одному. И хорошенько поразмыслить о том, что он сотворил… насладиться воспоминаниями. Сжиться с ними, привыкнуть. Кеннит до сих пор толком поверить не мог, что сумел до такой степени раскрепоститься. На бак он тоже пока не мог пойти. Рано еще. Там Молния, и она тоже может догадаться о содеянном им. Если еще не догадалась. Она ведь очень плотно связана как с ним, так и с Альтией; чего доброго, некоторым образом участвовала в их неописуемой встрече.
Эта мысль направила его раздумья в новое русло. Интересно, она и вправду участвовала? Может, еще и подталкивала его? Может, именно поэтому он никак остановиться не мог? Может, это благодаря ей наслаждение оказалось настолько могущественным?
Гадая, куда пойти, Кеннит между тем выбрался на ют. Рулевой с любопытством покосился на него, потом снова занялся своим делом. Стояла дивная, безоблачная зимняя ночь, небо было сплошь усыпано звездами. Корабль легко летел с волны на волну. Змеи мчались по сторонам – живой, извивающийся, многоцветный ковер, залитый звездным светом. Кеннит облокотился на поручни и стал смотреть, как разбегается за кормой кильватерный след.
– Ты перешел черту, – холодно заметил едва слышный голосок, раздавшийся у запястья. – И что тебя дернуло поступить так с ней, Кеннит? Ты что, не мог придумать другого способа окончательно избавиться от воспоминаний, кроме как всучить их кому-то другому?
Вопросы, заданные шепотом, некоторое время висели в ночном воздухе. Кеннит ответил не сразу. Он, собственно, и не знал, как на это ответить. Он знал только, что изведал чувство освобождения. Даже более полное, чем когда отправил Совершенного на дно морское. Да. Теперь он был свободен.
– Я сделал это просто потому, что мог и хотел, – тоже холодно ответил он талисману. – Теперь я могу все делать, что захочу.
– Это потому, что ты теперь король Пиратских островов, так, что ли? Игрот, помнится, тоже время от времени так себя называл. И тоже творил все, что взбредало на ум.
Грубая ладонь, зажимавшая ему рот… Боль… Унижение… Кеннит, свирепея, прогнал воспоминание прочь. Этой памяти уже полагалось бы отправиться в небытие. Разве Совершенный не должен был забрать ее у него?
– Не путай одно с другим! – сказал он и услышал в своем голосе оправдательные нотки. Это было отвратительно. – Я ни в чем ему не уподобился. Я нравлюсь ей. И потом, она – женщина!
– А коли так, значит, все можно?
– Да, можно. То, что случилось, было естественно. В отличие от того, что пережил когда-то я сам!
– Кэп? – подал голос штурвальный. Кеннит раздраженно обернулся.
– Что там еще?
– Прости, кэп. Мне показалось, ты мне что-то сказал. Матрос выглядел испуганным.
– Ничего я не говорил, – буркнул Кеннит. – Веди корабль и больше мне не мешай.
А сам спросил себя, сколь много сумел расслышать этот болван. Впрочем, не важно. В случае чего Кеннит всегда мог устроить ему внезапное исчезновение. Допустим, так или иначе подманить к борту, стукнуть по голове – и вся недолга. Кенниту некого было бояться. И он никогда больше никого не станет бояться. Нынче ночью он изгнал последнего демона из тех, что так долго отравляли ему жизнь.
Талисман на запястье тем временем помалкивал, но его молчание несло в себе больше обвинений, чем любые слова.
– Она женщина, – в конце концов шепотом повторил Кеннит. – А для женщин это дело самое простое и естественное. Они привычны к нему.
– К чему? К насилию? Ты же ее изнасиловал!
Кеннит рассмеялся.
– Вот уж не думаю. Я же понравился ей. Она говорила, что я учтивый, вежливый, благородный. Она сопротивлялась только потому, что покорность свойственна шлюхам. А она – честная женщина.
– Так почему все-таки ты сделал это, Кеннит?
Никак он не мог отделаться от этого вопроса. Может, потому, что и сам без конца спрашивал себя о том же? Он-то думал, что поцелует ее разок и тем ограничится. И ограничился бы, если бы она не расплакалась в темноте. Не заплачь она, он нашел бы в себе силы уйти. Короче говоря, она была виновата никак не меньше, чем он сам. Короче говоря…
Кеннит напряженно искал вразумительный ответ. И наконец еле слышно проговорил:
– Возможно, я хотел понять, почему же он делал это со мной. И как он вообще мог так со мной поступать. Откуда в нем были эти метания от жестокости к отеческой доброте, от обучения этикету к приступам звериной жестокости.
Он умолк.
– Вот что, ты ничтожество, жалкий ублюдок, – сквозь зубы проскрипел талисман. Обвинение, которое он затем произнес, было поистине страшным: – Ты же превратился в Игрота! Ты сам-то понимаешь это или нет? Пытаясь победить чудовище, ты сам в него превратился! – Тоненький голосок сделался совсем тихим. – Бойся же теперь себя самого.
Этта отшвырнула неоконченное вышивание, и оно шлепнулось на пол. Уинтроу поднял голову от книги. Вздохнул про себя – и водворил вышивание обратно на стол. Он ждал, и Этта сказала:
– Да, я его люблю. Ну и что? Это не значит, будто я заблуждаюсь на его счет! – Темные глаза были двумя кинжалами, нацеленными на Уинтроу. – Он ведь снова там с ней, верно?
– Он ей поднос с едой понес, – мягко проговорил юноша.