– Но на что они тебе? – спросил он, и его голос был так же ровен и тверд, как и у нее.
– Хочу сама на них посмотреть. Хочу убедиться, что с ними в самом деле хорошо обращаются.
– Ни одна из них не видела от меня никаких обид! – Что-что, а изображать оскорбленную добродетель Кеннит умел как никто.
Рот Проказницы превратился в одну прямую линию.
– Мне известно, что ты сделал, – заявила она без обиняков.
Вот когда Кенниту показалось, что палуба готова была разверзнуться у него под ногами. В какую сторону ни шагни – всюду ждала гибель. Неужто Госпожа Удача совсем от него отвернулась? Неужто он сделал-таки ошибку, оказавшуюся непоправимой?
Вслух он сказал:
– Быстро же ты, однако, поверила, что я способен на низость.
Она вновь ожгла его свирепым взглядом:
– И он еще спрашивает!
Но Кеннит, привыкший видеть собеседника насквозь, уже возликовал, сообразив: ее уверенность не была абсолютной. К тому же Проказница – это не Молния. Та мнила себя высшим созданием. А Проказница была в него влюблена, как девчонка. Так почему бы не попытаться заново пробудить в ней былое чувство?
Кеннит погладил поручни, как бы желая утешить.
– Да, я спрашиваю, поскольку знаю: ты зришь не столько глазами, сколько сердцем. Альтия вправду верит, будто с нею произошло нечто ужасное. И ты тотчас приняла сторону якобы обиженной. – Он выдержал паузу, которой позавидовал бы любой артист, и продолжал проникновенно и горько: – Но ведь ты хорошо знаешь меня, кораблик. Ты посещала мой разум. Ты понимаешь меня как никто! – И наконец рискнул: – Неужели ты веришь, будто я мог содеять подобное непотребство? Проказница начала несколько издалека.
– Это худшее непотребство, которое можно содеять над любой самкой, будь она человеческой женщиной или драконицей, – сказала она. – Самая мысль о нем наполняет меня жутью и отвращением. Если ты вправду совершил это, Кеннит, тебе нет и не может быть никакого прощения. Даже смерть не окажется достаточным искуплением.
Сдавленная ярость, которой дышал ее голос, поистине не укладывалась в рамки человеческого чувства: к ней примешивалась еще и холодная неумолимость змеи. Месть? Расплата? Ха, какой вздор! Нет, она не будет размениваться на подобные пустяки; виновный подлежал полному уничтожению. У Кеннита пробежал по спине колючий мороз, он даже ухватился за поручни, чтобы не пошатнуться. Все же его голос не дрогнул:
– Уверяю тебя, я не питаю и не питал никаких преступных намерений в отношении Альтии Вестрит. Видишь ли, я возлагаю на эту женщину большие надежды, с которыми скверно сочетаются обиды как духовные, так и телесные. – Кеннит украдкой перевел дух и поделился с Проказницей сокровенным: – Правду сказать, за те несколько дней, что она провела здесь, на борту, я успел проникнуться к ней необыкновенным расположением. До такой степени, что сам не могу разобраться в своих чувствах, кораблик! Прямо не знаю, как и поступать.
По крайней мере эти последние слова он произнес совершенно искренне.
Носовая фигура долго молчала. Затем негромко спросила:
– А Этта как же?
Пришлось Кенниту срочно соображать, кто же пересиливал в новой личности корабля: Молния или Проказница. Молнии, кажется, нравилась Этта; Проказница ее отчаянно ревновала и даже не пыталась этого скрыть.
– Вот я на части и разрываюсь, – сознался Кеннит со вздохом. – Этта долгое время была моей спутницей, я к ней привык. На моих глазах она перестала быть обычной портовой шлюхой, которую я однажды спас из веселого дома Беттель. В ней обнаружилось немало способностей, которые она принялась усердно развивать. И все же с Альтией она не идет ни в какое сравнение! – Он помолчал и громко вздохнул. – О, Альтия – существо совершенно иного порядка. В каждом ее движении так и сквозит благородство происхождения и воспитания. Но что особенно меня к ней влечет, так это ее неукротимый характер! Она… да, она удивительно похожа на тебя. Думаю даже, меня так к ней тянет именно потому, что она в большой степени частица тебя. А как иначе? Ее ведь произвела на свет та же семья, что и тебя когда-то задумала. Быть с ней в некотором роде то же, что быть с тобой.
Он страстно надеялся, что лесть возымеет должное действие. Он ждал, затаив дух.
Сумерки между тем сгущались. Змей уже нельзя было рассмотреть, лишь призрачное свечение воды кругом корабля отмечало их путь, да слышались производимые ими неясные звуки: странное, но уже более-менее привычное пение и время от времени – плеск хвостов.