— Лени?..
Она раздраженно молчала.
Воспоминания разбивались о мой разум, как волны, накатывая одно за другим, и я не мог укрыться от них. Они шли вперемежку — то старые, с Лени-мальчишкой, над которым я потешался, проверяя свои постановочные способности, то свежие, туманные и болезненные, в которых человек с тем же лицом почему-то лет на десять старше и вызывает уже мой страх.
Была поздняя беспросветная ночь, может даже утро — раннее декабрьское утро, часов пять. Вренна вышла из палаты на несколько минут, измученная, с глазами, тонущими в огромных темных омутах вокруг них, и вернулась с ним, с незнакомцем, как мне показалось. Я был наполовину в сознании — всё видел и слышал, но плохо связывал события между собой и едва ли мог логически мыслить.
Теперь я припоминаю, что Вренна попросила этого «незнакомца» посидеть со мной, потому что она почти сутки не спала и валится с ног, а он… и возразить не успел. Потому что она и не просила толком, а просто сообщила ему, поставила в известность, что идет спать на несколько часов, а он остается тут, на ее месте.
Она вышла, «незнакомец» подошел, встал надо мной, и мы долго молча буравили друг друга взглядами. Если бы это был поединок взглядов, то он бы, несомненно, победил. Потому что меня его вид наполнял ужасом. Я ясно видел, как он достает откуда-нибудь мокрую тряпку, накрывает мне нос и рот — и вот, я беззвучно и беспомощно задыхаюсь, как какой-нибудь недоношенный котенок. Я мог выдумать множество способов тихого и безапелляционного убийства, и взгляд этого человека, неотрывный, безжалостный, не давал мне думать ни о чём другом.
Но хуже всего было, что даже ничего не делая, он может наслаждаться моим ничтожеством и унижением. Меня накрывали, затягивали на секунды бездонные пропасти воспоминаний, я приходил в себя, видел его сидящим напротив, ловил себя на том, что брежу вслух, проклинал всё, снова отключался. А потом его место занял Якобс, и я с облегчением и неосознанной благодарностью уснул.
Теперь я сидел на кровати, и в ушах стояли шаги Вренны и щелчок, с которым за нею закрылась дверь. «Он всё еще здесь? — напряженно думал я, — если он всё еще здесь…» Мысль об этом человеке вызывала во мне злость — обнаженное, раскаленное чувство соперничества, мстительность и ревность. Всё, что было с ним связано, выводило меня из себя. И зачем я тогда оставил его в живых?
Люди
I
С отменным щелчком Леон откупорил четвертую бутылку пива и разлил его по граненым стаканам.
По мере того, как город неохотно оживал, здесь заново открывались бакалеи, и становилось возможно употреблять что-то кроме больничных запасов. Впрочем, Леон не был уверен, что пиво и прилагающиеся к нему разносолы были результатом покупки, а не мародерства.
Легкий хмель пустил свои побеги у него в голове, и теперь разговор клеился легче.
— Слушай, конечно, я не буду говорить, мол, какого черта он поправляется. Он твой друг — да и вообще, это не по-человечески, — Леон отхлебнул из стакана. — Но просто я не понимаю, что она в нем нашла!.. Вот сколько можно вокруг него бегать?
Артур, его пивной собутыльник на этот вечер, усмехнулся и промолчал, посчитав этот вопрос риторическим.
— Она ведь даже — представляешь? — заставляла меня с ним сидеть! Господи… Да я в страшном сне представить такой злой иронии не мог. Я даже не знаю, что было ужасней — подтирать за ним (черт возьми!) или выслушивать его бредни о великой жертве или еще более величайшем предназначении.
— Только после трех стаканов дешевого пива человек может сначала вспомнить, что говорит о твоем друге, а потом начать поливать его грязью, — философски заметил Артур.
— Грязью? По-моему, я очень сдержано выражался. Грязью я поливаю по-другому.
— Ну, разумеется. Я вот только не очень понимаю, за что ты, собственно, так взъелся на него? Ну, помимо ревности, разумеется.
— Я думал, ты знаешь эту историю?
— Как он развел вас с Вренной? Да, разумеется. А ты бы предпочел, чтобы он действительно кого-то из вас убил?
Леона передернуло от снисходительности, сквозившей в голосе этого пижона. Он фыркнул:
— Дело же не в этом.
— А в чем же? — нелепо потягивая пивную пену с края стакана, Артур буравил его черными насмешливыми глазами.
— В том, что он заставил нас поверить в смерть друг друга, — с расстановкой раздраженно разжевал Леон. — Это ведь всё равно что он убил ее для меня, а меня — для нее, понимаешь? Мы абсолютно верили в то, что другого больше нет.
— Я понимаю.
— Пф, — он закатил глаза.
— Пять лет назад, — повествовательным тоном начал Артур, выжимая в осевшее пиво вялую четверть апельсина, — я во второй раз в жизни попал в клинику. Тебя кстати не напрягает общаться с психически неуравновешенным огненным магом? Так вот…
Леон, слышавший от Вренны про «огненную магию», про себя усмехнулся.
— …Дело было в том, что мне — вернее, нам: мне, моим товарищам и моей будущей жене — прислали фотографии и видеозапись. С казнью нашего общего друга. Отвратительно долгая казнь и отвратительно подробная запись с отвратительными комментариями и разглагольствованиями. Автор записи явно наслаждался происходящим — и автор записи явно был сестрой нашего друга. Впрочем, сводной. Никто из нас не усомнился в подлинности записи, и… мы очень горевали, конечно, и винили себя…
Я в ту пору был беглым психом (ничего не изменилось). А поскольку матушка моей невесты считала, что я свел ее дочь с пути истинного, и поскольку она обладала неплохими связями — охотились за мной довольно усердно. Поэтому стоило мне отвлечься на оплакивание друга, как сосредоточенность моя пала, и им удалось меня отловить.
Собственно, я не знаю, зачем рассказываю про психушку, невесту, тещу и прочих — суть, конечно, в той видеозаписи. В общем-то, я выбрался из клиники и пережил еще массу захватывающих приключений, а затем, недавно, несколько месяцев назад, я встретил того самого друга, чью смерть видел собственными глазами. И это была не галлюцинация, не призрак и даже не зомби. Живой и здоровый (ну почти) человек, который также пять лет назад получил всяческие свидетельства и доказательства моей и остальной компании смертей. Разница лишь в том, что незадолго до этого его сестра (та самая, которая сводная, она же единственная) позвонила ему и намекнула, что все фотографии нужно воспринимать как угрозу — серьезную угрозу, но не более того. Всё, что требуется от него, чтобы не допустить воплощения этих фотографий — не водиться с нами и поменьше выходить из дома — ну, может, что-то еще, я точно не знаю. Вот, а звали того нашего друга (и по сей день зовут) Джек Вентедель.
Минуту Леон молчал, переваривая.
— А тебе не приходило в голову, что он сам всё это подстроил? — наконец мрачно спросил он. — Иначе он мог бы позвонить вам, как-то дать знать, что он в порядке.
— А тебе не приходило в голову, что в вашем случае всё подстроила Вренна? — легко и с иронией парировал Артур.
— Ясно, — буркнул Леон.
— А не связался он с нами, я думаю, потому что ему вполне ясно пригрозили на этот счет.
Несколько минут они молча разглядывали стаканы, затем Леон долил в свой остатки пива из бутылки.
— На видео и фотографиях, как я понимаю, — констатировал он, — были другие люди, так. Плюс эффект Кулешова — ты видишь лицо одного человека, потом лежащего на земле каскадера — и думаешь, что на земле лежит тот первый.
— Ну да. Кого сейчас удивишь вымыслом на экране. Спецэффекты, всё такое.
Леон кивнул.
— Спецэффекты плюс эффект любительской камеры — вот и получается иллюзия достоверности, правдоподобный лохотрон.