Я даже не успел подумать: «Не нашего ли?», как всё пропало, и картинка, и кубики «Аквариума» внизу, и осталось только море, охваченное со всех сторон небом. Мы неуклонно поднимались ввысь, поверхность воды из платиновой стала оловянной, подернулась дымкой, в иллюминаторе запорхали раздерганные пряди облаков, как первый снег, поначалу редкий и крупный, а потом начинающий валить стеной. Так и облачная вата становилась тем плотнее и гуще, чем выше «эйрбас» забирался в небо. Вскоре закрыла она и солнце, только золотистый ободок по краю туч напоминал о нем.
Самолет начало потряхивать, как всегда в облаках. Дурацкие мысли о свойствах времени и пространства не покидали меня. «А вот, скажем, мой чемодан: он остался в том времени в отеле или в этом я сдал его в багаж и в Москве благополучно получу? Но, если так, то где мой посадочный талон? По всей видимости, мой двойник всё же не регистрировался на рейс – иначе его бы не вызывали по трансляции в аэропорту. В той реальности я исчез – сразу после доклада, а значит, в первый день конференции. И вместо пропавшего Лосева-2 в самолете появился Лосев-1 без чемодана и воспоминаний о последних двух днях второго. Бог с ним, с чемоданом, ничего в нем, кроме планшета, ценного не было, вопрос в другом. Я как личность в новой ипостаси существую, а существует ли в прежней чемодан? Он там лежит себе, как ни в чем не бывало, когда я сижу здесь? Я и мои вещи разбежались во времени?» Почему-то именно это казалось мне непостижимым, а не то, как раздвоились во времени и пространстве 49 этрускологов, а варианте один исчезнувших, а здесь имеющихся в наличии.
За окошком было всё темнее и темнее, а тряска усилилась. К ней добавились тошнотворные зависания в воздушных ямах, когда сердце и желудок обрывались и падали вниз. Внезапно по сумеречному салону пробежал, как молния, голубой свет. Тотчас я понял, что это и была молния, потому что в иссиня-черном подбрюшье облаков так же длинно сверкнуло – словно трещина по стеклу иллюминатора прошла.
Гроза! Взлетев ясным солнечным днем, мы сразу воткнулись наверху в кучевые облака, а потом в грозовой фронт. Раскаты грома здесь звучали, как отдаленная артиллерийская пальба, а вспышки молний в тучевых громадах казались разрывами снарядов при беглом огне. «Эйрбас» еще выше задрал нос, стараясь перепрыгнуть через грозу. Самолет затрясло сразу во всех направлениях – и по вертикали, и по горизонтали. Может, и по диагонали. Мои руки на подлокотниках ходили ходуном, а зуб на зуб именно что не попадал – точно, как в поговорке про замерзающего человека. Вскоре и голову держать прямо мне стало трудно, она дергалась, словно на меня налетела падучая. А со стороны, наверное, я напоминал человека на электрическом стуле. Впервые я осознал утлость этого «эйрбаса», столь монолитно смотревшегося на земле: он скрипел всеми своими переборками и заклепками и вольно ходил во всех сочленениях. Чудилось – еще немного, и они посыпятся. Спереди неслись испуганные возгласы. Очередная воздушная яма оказалась столь затяжной, что меня чуть не вывернуло. Когда же отвратительное ощущение невесомости в кишках прошло, я, скорее, ощутил, нежели понял, что мы уже не летим вверх. Мне показалось даже, что нос лайнера пошел вниз. И в этот самый миг кто-то крикнул: «Пожар! Пожар! Слева!» Я глянул в окошко: из подвешенной к крылу турбины вырывался мощный сноп огня, будто из сопла ракеты. И тут мои вялые размышления о непостижимом разделении во времени меня и моих вещей обрели, наконец, логический итог. Если один поток времени в самолете должен был вытеснить другой, то вытеснить следовало меня. Лайнер просто не мог приземлиться со мной. А из-за меня обречены погибнуть остальные. Хотя в этой истории, во всех ее вариантах, обречены исчезнуть все – и я, и ученые. Не мытьем, так катаньем, не на земле, так в воздухе. «Ни в одном из этих зеркал нет того, чего тебе надо».
Теперь самолет не просто шел носом вниз, а падал, как камень. Колоссальные снежные горы таяли, проносясь мимо иллюминатора, в плотной вате облаков появились разрывы, сквозь которые победоносно прорывалось солнце. Салон выл и визжал на все голоса. Пляшущими чертиками выпали из верхних панелей маски. Что-то кричал по трансляции капитан, но я не разбирал из-за воплей. Мимо меня, разинув рот, пролетела по воздуху стюардесса с длинными красивыми ногами: видно, хотела выйти из кухни к пассажирам в салон, да утратила сцепление с полом. Где она там упала, я уже не видел – в глазах потемнело. Я схватился за уши – невыносимая боль пронзила их. «Бесовское наваждение», – отчетливо сказал кто-то внутри меня голосом отца Константина. Бесовское? Так он же мне молитву против бесов дал! Где молитва? В кармане где-то, да разве сейчас сыщешь? И я забормотал то, что помнил: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут…»