– И про то, что никто в Южноморске не помнит никакого Колюбакина, а он утверждает, что всегда жил в городе, – безжалостно продолжал я.
– Ка… кое болото?! Кто вы такой?
– Тот, кто вас знает и видел, хотя вы меня не знаете и не видели. Эта особенность вам ни о чем не говорит?
– Где вы меня видели?
– У ворот кладбища, например. В минимаркете, где выходы на разные улицы. Вы употребляете лиловую помаду и лиловый лак для ногтей. Но главное не это, а то, что я говорю вашими словами, не правда ли?
– Бред какой-то. – Она отвернулась. Руки, между тем, у нее подрагивали.
– Напомнить еще? «В каждом дворе кого-нибудь да засосало».
– Это был сон? – спросила вдруг Лилу, не глядя на меня.
– Если сон, то и сейчас он кому-то снится. Только кому?
– Кто там, в вашем сне, исчез?
– Из тех, кого вы знаете, господин Хачериди. А Павла Трофимовича хватил инсульт.
Она подняла брови:
– Вот как? Он умер?
– Пока я был в Южноморске, нет. Скажите, а существует ли причина, по которой вы могли привезти меня на кладбище и бросить там? Мне всё не дает покоя этот случай.
– Вы увидели там что-то странное? Или… хуже?
– Да. Но наутро это оказалось обманом зрения.
– Это не обман зрения, – покачала головой она, – это город Южноморск. Утром там всё иначе, чем вечером.
– А вы, отправляя человека на кладбище, знаете, что он может увидеть?
– Нет, конечно. Но, если вы хотя бы одной ногой ступили в болото, то что-нибудь да увидите.
– Понятно, – пробормотал я, хотя, на самом деле, было не очень понятно.
Мы замолчали. Каждый думал о своем. Стригунов пропал в туалете.
– Зачем вы только появились? – с досадой вздохнула Ольга. – Всё настроение перед Венецией испортили. Я ведь никогда там не была, воображала, как приеду, увижу всё – каналы, гондолы, дворцы… Забуду про Южноморск с его невидимым болотом. А теперь…
– Сильно-то не обольщайтесь насчет Венеции. Подозреваю, конгресс этот не к добру. В той реальности, откуда я появился, тоже была международная конференция – у вас, в Южноморске. Так все делегаты, кроме меня, бесследно исчезли.
– Да? А при чем здесь Венеция?
– Венеция, может, и не при чем. А вот конгресс, делегаты – это совпадает…
– Вы думаете?..
Сзади послышались тяжелые шаги облегчившегося ректора.
– Договорим в более подходящем месте, – шепнул я.
Мы снова пропустили Стригунова к заветному окошку.
– Сколько будет участников из России? – спросил я у него.
– Десять. В основном, из Москвы и Питера. Только мы с Ольгой Витальевной из Южноморска.
– А всего сколько?
– Пятьдесят.
Я крякнул, не сдержавшись. Павел Трофимович с удивлением посмотрел на меня.
– Много, вы считаете? Так половина ж местных, как водится. Ну, еще словенцев немало, они же в венетологии впереди планеты всей.
– Да не то чтобы много… Несколько лет назад никто еще не знал о венетологии, а сегодня на конгресс съезжаются полсотни делегатов!
– На первой конференции в Любляне и Птуе в две тысячи первом году было около двадцати участников. С тех пор много воды утекло, так что пятьдесят – нормально. Это еще без украинцев, которых не стали звать, потому что они предъявили ультиматум, чтобы не было русских.
Да, нормально – где двадцать, там и пятьдесят, но только снова я в этой роковой полусотне… Я вспомнил невольно «Кузин лабиринт». Был у меня кот Кузя, великий ловец мышей. Он их доставал, казалось, из воздуха, но не ел и не душил. Он любил острые психологические эксперименты. Поймает на даче мышь и запустит ее под смятый половик. Та начинает метаться в этом лабиринте, задыхаясь, а кот лежит и лениво наблюдает. И вот, когда мышка, с отчаянно колотящимся сердцем, выбиралась, наконец, из темноты пыльного лабиринта на свободу и давала деру к ближайшему плинтусу, Кузя останавливал ее одним точным ударом лапы по кончику хвоста. И снова загонял под половик. Не так ли и «Аквариум» играется со мной?
– А посмотрите, – Стригунов указал на монитор под потолком, где на карте ломаной линией отмечалось движение лайнера, – мы как раз рядом с этим Птуем и летим!
«Какое счастье! Вот уж «птуева пропасть»! – выругался про себя я. – Знаем мы ваши дурацкие совпадения! Не хватало еще здесь грохнуться, чтобы концы ленты Мебиуса сошлись, а нас бы вылавливали из реки бродью». Я не стал глядеть в окошко на Птуй, чтобы не будить лихо.
Но, когда через некоторое время в динамиках раздалось: «тинь!» и женский голос объявил заход на посадку и попросил пристегнуть ремни, я перегнулся через Лилу и посмотрел в иллюминатор. Видимость была отличной. Мы пролетали какой-то портовый город с далеко выдающимися в море пирсами – Триест, судя по монитору. За ним расстилались воды Венецианской лагуны. Тень самолета стремительно скользила по ним, – и было странно видеть ее с такой высоты. Лайнер был здесь, под облаками, а тень там, далеко внизу. Поневоле начнешь понимать Кирова. Я прикрыл глаза. Сядем, не сядем? В прошлый раз осечка случилась на взлете – а сейчас, что же, ждать неприятностей при посадке? Но пока всё шло гладко – без болтанки и воздушных ям. Мы снижались плавно, но неуклонно, как в компьютерной игре. За выпуклой линзой моря вырос зеленовато-желтый итальянский берег с далекими белыми предгорьями Доломитовых Альп в гирляндах облаков. Под нами лежали какие-то индустриальные гиганты. Земля стремительно приближалась, вращаясь, – самолет делал разворот перед посадкой.