– А что так? – поинтересовался ректор.
– Инсульт. Он случился после того, как интригами врагов престарелый Фоскари был отстранен от власти в тысяча четыреста пятьдесят седьмом году.
– Я вот тоже иногда думаю, не хватил бы кондратий, когда «доброхоты» насылают проверки, – задумчиво молвил Стригунов.
Мы с Лилу переглянулись.
– И вот так постоянно, – шепнул я ей. – Вокруг летают смутные намеки на то, что я видел в Южноморске. Вы заметили, например, как «Хилтон» в Местре похож на ваш «Аквариум»? Кстати, есть предположение, что этрускологов, которые в моей реальности исчезли в Южноморске, тоже после заселения повезли на экскурсию…
– Так что же вы молчали? – растерянно спросила она.
– А когда я мог вам сказать? Прибежал этот Колюбакин: машина уходит, ни на чем другом сегодня не доедете…
– О чем это вы всё время шепчетесь? – как бы в шутку, но не без подозрительности осведомился Стригунов. – У вас что, интрижка намечается?
– Берите выше: плетем козни, – ответил я, улыбаясь. – Мы же в Венеции.
– Надеюсь, не против меня?
– И не надейтесь. Хорошо, если яду в бокал не подсыплем. А вы что, ревнуете Ольгу Витальевну, Павел Трофимович?
– Что значит – ревную? – несколько смутился тот. – Какая может быть ревность? Я ректор, она – моя помощница, мы в заграничной командировке…
– Но Ольга Витальевна делегат конгресса?
– Конечно!
– Почему же мы как участники конгресса не можем переговорить тет-а-тет на профессиональные темы? – Мне не нравилась перспектива того, что он, ревнуя молодую любовницу, не даст мне возможности общаться с ней – единственным человеком, догадывающемся о тайне «болота».
– Нет, ну на профессиональные, ради Бога… Только что же о них секретничать, мы бы тоже с интересом послушали.
– Извольте: молодая жена старого дожа Марино Фальеро слишком много внимания уделяла любовнику, о чем один патриций не преминул оповестить дожа в форме оскорбительного стишка. Дело было, когда они все плыли в гондоле, – возможно, по этому же каналу. Фальеро захотел наказать наглеца; сенат отказал. Тогда дож восстал против сената, но проиграл и в итоге лишился головы.
Ректор растерянно смотрел на меня, явно не понимая, шучу я или всерьез.
– Да, есть такой сюжет четырнадцатого века, – подтвердил Колюбакин. – На него еще писали Байрон и Гофман. И композитор Доницетти.
– И Пушкин было начал: «Ночь светла; в небесном поле…», да не завершил.
– И вы это рассказывали Ольги Витальевне? – усомнился Стригунов. – В чем же здесь смысл?
– Вот видите: а вы говорите, что надо вещать сразу граду и миру, а не кому-то тет-а-тет. Но град и мир требует смыслов. А до них еще надо добираться. Как вы считаете, Павел Трофимович: может быть, старому дожу не стоило обращать внимания на эти стишки?
Стригунов насупился: намек, похоже, он понял.
Мы уже приближались к устью Большого канала, как вдруг в его створ вплыло нечто невиданное. Поначалу мне показалось, что это движется по воде многоэтажный дом, как давеча экскаватор на барже. Он закрыл своей белоснежной громадой даже величественный собор на противоположном острове. Мгновение спустя мы поняли, что это восьмипалубный круизный лайнер, медленно идущий пересекающимся курсом.
– Господи, вот левиафан! – воскликнул я. – «Титаник» отдыхает! Где же, у какого прикола это чудовище хочет швартоваться?
– А в Стацьоне Мариттима, неподалеку от Площади Рима, там специальный терминал для них, – объяснил Колюбакин. – Если бы мы плыли по внешней акватории, то увидели бы в Санта-Кроче целое стойбище таких левиафанов. Туристы живут в них, как в отеле. Да они и есть плавучие отели: видите, при каждой каюте имеется лоджия с шезлонгами.
– Вот это жизнь! – вздохнула Лилу. – Не то, что у нас, в «Альвери» этом, у черта на куличках, со шкафами нараспашку.
– Да ведь «Альвери» тоже корабль, только сухопутный, – засмеялся я. – Кстати, у меня на «корме» и лоджия с шезлонгами есть, довольно большая.
– Это у вас. А у меня в одноместном только выход на общий балкон и никаких шезлонгов.
– Ну, приходите ко мне, шезлонг в вашем распоряжении, – предложил я и, заметив быстрый косой взгляд Стригунова, добавил: – Побеседуем на профессиональные темы.
Глазова прыснула.
Пропустив левиафана, вапоретто вышел из Канала и лег на новый курс.