Мы же тем временем вернулись к подножию кампанилы. Колюбакина и ректора по-прежнему не было. Очевидно, они пошли к сцене слушать Доницетти. Идти туда, толкаться, совершенно не хотелось. Да и как в таком скопище людей их найти? Я достал телефон и нажал номер Колюбакина. “Mi dispiace, il telefono del chiamante è disattivato o è fuori portata”, – ответил мне женский голос с интимной хрипотцой.
– «Дезактивато», понятно, – пробормотал я.
Тогда Лилу набрала Стригунова.
– Длинные гудки, – сообщила она. – Но не берет трубку, не слышит, наверное, из-за музыки. А, вот, взял! Павел Трофимович, алё! – Выслушав ответ, Глазова открыла рот. – Ничего не понимаю! Кто-то говорит по-итальянски! – Она включила громкую связь:
– Il proprietario del telefono è diventato male! – услышал я возбужденный мужской голос. – E' caduto e si trova incosciente! Sono un passante, ho cercato di aiutarlo! Da dove sta chiamando? Sei a Venezia?
– Кто вы? – растерянно спрашивала Ольга. – Почему у вас этот телефон? Вы говорите по-английски? Why… э-э-э… do you have this phone? Do you speak English? “No”? Послушайте!.. Блин, отключился. У Стригунова что, телефон украли в толпе?
– «Мале» – это «плохо», – соображал я, напряженно извлекая из своей памяти всё, что знал итальянского. – А перед «мале» было «телефоно». «Хозяину телефона стало плохо»? «Пассанте» – «прохожий». «Я прохожий»? «Сэй а Венеция?» – «Вы в Венеции?». Если Стригунову стало плохо, то, наверное, здесь, на Сан-Марко? А где Колюбакин?
Мы стояли, озираясь, не зная, что делать. Я заглянул за угол колокольни и вдруг увидел на высвобожденной народом части площади, напротив собора, кучку размахивающих руками людей. Среди них выделялся черным мундиром и белой портупеей карабинер.
– Похоже, нам туда, – сказал я Лилу. – Поспешим!
Мы побежали к людям, стоящим кружком вокруг чего-то. Это что-то оказалось Стригуновым. Он лежал на спине, раскинув ноги, с багровым, как вымя, лицом. Опустившаяся перед ним на колени женщина нащупывала пульс на сонной артерии.
– Павел Трофимович! Что с вами?
Ректор не отвечал.
– Что с ним? Есть ли здесь доктор? What about him? Is there a doctor here? – кричал я.
– Sono un dottore, – сказала женщина, поднимаясь с колен. – A quanto pare, apoplexia cerebri.
– Аpoplexia? Апоплексический удар? Инсульт?
– Si. Credo di si'.
Мне показалось, что меня самого сейчас хватит удар. Так, говоришь, «Аквариум» не любит повторяться?! Как только ты поверил в это, он сразу повторился, да еще как, наотмашь! Стригунова, парализованного в Южноморске, я хотя бы не видел!
Лилу смотрела на меня страшными глазами, прижав руки ко рту, как будто это я валялся без сознания на площади, а не ее любовник.
– Prendi il suo telefono. Sono stato io a rispondere alla chiamata. – Бородатый рыжеволосый мужчина протянул мне смартфон. А, очевидно, это он и разговаривал с Глазовой по нему.
Я схватил телефон.
– Как вызвать скорую? How to call an ambulance?
– Already called, it floats, – ответил по-английски молодой карабинер.
Уже плывет? Ах, да, здесь же все службы плавучие. Но где же этот чертов Колюбакин с его итальянским? Мой английский оставляет желать лучшего. Да и знают его здесь не все.
Я в тоске оглянулся и вдруг понял, что мы стоим аккурат на прямой линии между часовой башней Оролоджо и столпами на набережной.
И ровно посередине.
Пожалуй, мои последующие ощущения можно сравнить с теми, что испытывает герой криминального фильма, которому нужно пройти через помещение, расчерченное сверху донизу красными лазерными нитями сигнализации. Только он видит эти нити, а я линии мистической геометрии «Аквариума» нет. Занося ногу, чтобы сделать очередной шаг, мы с Лилу не могли быть уверены, что не вступим в заколдованный сектор. В мире «Аквариума» не было будущего, только настоящее, оборачивающееся прошлым. И кто мог поручиться, что, если бы мы раньше Стригунова пересекли роковую точку между колоннами и часовой башней на площади, с нами тоже не случилась какая-нибудь пакость?
Так и не пришедший в сознание Стригунов остался в Ospedale, госпитале, с убойным диагнозом геморрагический инсульт. Хорошая новость была только одна: среди его документов нашли оформленную перед вылетом медстраховку. На первое время ее хватит, а что будет дальше, мы не имели ни малейшего представления. Смартфон ректора включили в опись найденных при нем вещей и забрали, а у нас никаких телефонов организаторов конгресса не было, если не считать номера Колюбакина, который по-прежнему был “è disattivato o è fuori portata”.
Старинной постройки госпиталь, своими закомарами напоминающий Успенский собор в Кремле, находился на противоположной от Сан-Марко стороне острова. Поэтому вапоретто, отчаливающие от пристани «Оспедале», шли не по внутреннему Каналу, а по внешней акватории, огибая город с востока. Мы с Лилу молча сидели на лавочке в катере, измотанные трехчасовым ожиданием в приемном отделении. Томиться пришлось и здесь: нужная нам пристань, «Ферровиа», то бишь жэ-дэ вокзал, была в самом конце маршрута, и, казалось, мы туда никогда не приплывем. Над водами уже стемнело. Освещенный электричеством салон был почти пуст – народ, в основном, вышел в центре. Мы проплывали мимо портовой зоны с причалами военных кораблей слева и одинаковыми кирпичными пакгаузами справа. Это была уже не праздничная Венеция, а суровая, державная, как Питер в устье Невы. Море очистилось, навстречу нам ни попадались уже ни вапоретто, ни моторки, ни буксиры. От воды поднимался туман. Мы бойко шли в сгущающихся сумерках, разгоняя волну, и тут, откуда ни возьмись, прямо из темноты, из воздуха, знакомое виденье надвинулось на нас справа, неотвратимое, как кошмар: белая стена лайнера с уходящими в немыслимую высоту ярусами этажей, – только близко, гораздо ближе, чем при выходе из Большого канала. Нос левиафана завис над нашим теплоходиком, точно исполинский айсберг. Завыла сирена вапоретто и тут же, в унисон ей, завизжали женщины, сидящие сзади. Исполин ответил тяжким, бегемотным гудком. Нас бросило влево, а палуба вапоретто встала дыбом: катер заложил крутой вираж, едва не черпая бортом волну. Лайнер же гудел, казалось, вовсе не сворачивая, – но, наверное, так только казалось, потому что этой махине резко отвернуть было труднее. Сокрушительный удар в наш правый борт представлялся неотвратимым, но в самый последний момент мы разминулись с носом гиганта буквально на метр. Разинув рты, мы безмолвно провожали взглядом это чудовище с освещенными палубами, на которых не было ни души, – так, вероятно, глядят на пронесшуюся мимо смерть. Теперь, когда мы обогнули лайнер, стала видна врезанная в остров Санта-Кроче длинная прямоугольная бухта, из которой, как из засады, он выплыл на нас. Здесь стояла на якоре еще парочка жирных левиафанов. Это, наверное, и было их стойбище, Стацьоне Мариттима, упомянутое Колюбакиным.