– Мой зонтик, что ли, в его инсульте виноват?
– Зонтик, повторяю, – лишь часть цепи. Об инсульте заговорил сам Стригунов: «Я вот тоже иногда думаю, не хватил бы кондратий», – когда Колюбакин рассказал о смерти дожа Фоскари. А мы еще переглянулись, потому что я уже сообщил вам об инсульте Павла Трофимовича в моей реальности. Удар, постигший его, был предопределен, на что мы получали указания в форме издевательских намеков. А я даже бессознательно транслировал один, рассказав Стригунову историю дожа Фальеро. Но главное указание я получил, еще когда разговаривал с Колюбакиным на кафедре в вашем университете. Вы не помните, что за календарь там у них висит?
– Я там не бываю. Они ко мне ходят, если надо.
– На нем фото колонн с набережной Сан-Марко – тех самых, между которыми людей казнили. С Часовой башней в перспективе. То есть, мое перемещение в Венецию тоже было предопределено. И я, когда Колюбакин указал на эти колонны с вапоретто, мог бы насторожиться, что дело нечисто. Что-то даже шевельнулось в моей памяти, но я не стал в ней копаться. А зря. Ведь этот знак, в отличие от других, не носил характера расплывчатых символов. Хотя я не знаю, что бы мог предпринять, если бы тогда разгадал его. Во всяком случае, вернуться вас назад точно не заставил бы. И план на завтра, который я вам изложил, может запросто враз поломаться, если мы не будем учитывать подобных знаков.
– Ну, учтем мы их, а что дальше? Вы же сами сказали, что, даже разгадав знак с колоннами, ничего не смогли бы изменить.
– Но вы-то смогли кое-что изменить.
– Как же, интересно?
– Полагаю, что вы исчезли бы, как Колюбакин, если бы остались на площади. Но вы пошли в храм, и вот сидите сейчас рядом со мной.
– Ну, этот знак я давно разгадала. Ничего не могу сказать плохого про храм, но все эти истории этрускологами и венетологами показали, что нужно держаться ближе к вам, чтобы не исчезнуть. Я так и делаю.
– Тогда главный вопрос – почему я не исчезаю? В него втыкались все, с кем бы я ни разговаривал по этому поводу.
– Я знаю, почему, – просто сказала Лилу.
– Неужели?
– Вы можете смеяться, но про ученых я кое-что понимаю. Все бумаги и материалы, которые они подают ректору, проходят через меня. И я знаю этим людям цену. Делегаты исчезают потому, что они не настоящие историки, а вы настоящий.
– Да я и не историк вовсе, а филолог!
– Вы историк. Мне это стало ясно, когда вы рассказывали в самолете про свою расшифровку древней надписи. Вы способны сами открыть что-то, а эти доктора и кандидаты всё переписывают друг у друга. Если есть, что переписывать. А так – сдирают у авторитетов. Точнее, одни сдирают у авторитетов, а другие у них переписывают. Естественно, в рамках программы «Антиплагиат». Но все знают, что это плагиат, и молчат. Потому что сами такие.
– Весьма лестно слышать такое от вас, но должен вас разочаровать. Я ненадежная защита, потому что тоже исчезал. В Южноморске, из гостиницы. И из падающего самолета.
– Из падающего самолета я бы тоже хотела исчезнуть.
– Да, но другие пассажиры не последовали за мной. Мне определен свой путь в лабиринте, а я не знаю, зачем. Может быть, дело в том, чем я в последнее время занимаюсь. Этруски, венеты… Это словно заглянуть в головокружительную бездну, как сказал ваш отец Константин. Дна не видать, сколько ни смотри. «Открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет, бездне дна». А вы знаете, что в старославянском слово «дно» означает еще «давно» и «глубина»? То есть, некогда «дно» было не только мерой пространства, но и времени. Мы в Реке времен. Словно я вступил в нее, когда начал писать о праславянах, и она унесла меня. В этом потоке оказались и вы, и другие. Но у вас на то могут быть свои причины. Потому что Южноморск – город на берегу Реки времен. И Венеция тоже. Мы в одном потоке, но каждый сам по себе. Может быть, то, что Колюбакин сказал о приколах, – очередная притча «Аквариума». У меня свой прикол, у вас свой. Вопрос в том, как до него доплыть?
Я задумался, глядя в пол. Молчала и Лилу.
– Однако уже поздно и нужно ложиться спать, – встрепенулся я. – А то не встанем вовремя. Ничего нового, кроме побега отсюда, мы уже не придумаем. Утро вечера мудренее. Давайте я провожу вас до вашего номера, и вы возьмете там вещи, зубную щетку.
Кровать в номере была одна, двуспальная, я лег на свою половину и провалился в сон, пока Глазова была в ванной. Мне приснилось, что мы плывем на борту едва не раздавившего нас лайнера-великана. Лилу была во всем белом, в руках – бокал шампанского. Она стояла на палубе, расставив стройные ноги, ветерок теребил ее плиссированную юбку, поднимая до самых бедер. Вокруг расстилался океан. И ни души окрест – ни людей, ни птиц, ни кувыркающихся дельфинов. Только вода, ветер, солнце.