– Мало славы, мало времени в сей жизни, – лукаво молвила она, отпивая из бокала.
– А те, что есть, пожрутся жерлом вечности, – ответил я и прочитал:
– А чем плоха пропасть забвенья? – Глазова обвела рукой белоснежную, слепящую в лучах солнца палубу. – Разве ты никогда не хотел, чтобы от тебя унеслись далеко все дела и стремленья? И вот, наконец, случилось: нас взяли на корабль. Мы плывем в море, в котором нет ни берегов, ни приколов. Ты смотришь на мои ноги. Ты желал бы видеть и остальное. Это жизнь! – Она подошла ко мне. Ее загорелые свежие груди лежали в вырезе декольте, как два грейпфрута в белой вазе. Лифчика, естественно, не было. Лилу проследила мой невольный взгляд и шепнула: – Соски затвердели от ветра. А может быть, дело не в ветре? – Она положила руку на мой пах.
– Ольга Витальевна!.. – пролепетал я и оглянулся.
– Но мы же здесь одни, ты знаешь. Посмотрим, посмотрим, есть ли птица в гнездышке! – Вжикнула опускаемая молния. – О, да! Она трепещет под рукой! Давай отпустим ее? – Глазова умело, в два-три движения, расправилась с моими брюками. – А вот и клю-у-вик показался!.. – Она склонилась над тем, что столь бесцеремонно извлекла наружу.
– Нет! – рванулся я от нее и проснулся.
Я лежал в темном номере, распростертый на постели. Но кто-то и впрямь настойчиво оглаживал мой пах. Это была Лилу, совершенно нагая. Луна полировала серебром тонкое плечо, плавный изгиб бедра, нежную округлость живота, стекающую в тень лона.
Сон обернулся явью.
– Ты проснулся? – Она прижалась ко мне прохладной грудью с набрякшими сосцами. – Я подумала… В общем, чего мы лежим просто так вместе? Может?.. – Она медленно положила на меня тяжелую гладкую ногу, призывно повела тазом.
Подогретый срамным сном, я испытал нестерпимое желание стиснуть руками полушария ягодиц Лилу, поднять ее над собой и с размаху, не примеряясь, опустить на пульсирующую плоть, утопить без остатка в нежном лоне всю тяжесть и окаменелость, что она во мне без спросу породила. Еще мгновение, и я бы сделал это под стон пронзаемой до донышка искусительницы, но тут со стороны моря донесся тяжкий гудок, и я сразу вспомнил темную воду каналов, надвигающийся белый лайнер, пронзительный женский визг и оскалившихся «черных венетов» с выставленными средними пальцами.
Я нащупал ее руку внизу своего живота и убрал ее.
– Что ты задумала? Мы ведь едва знакомы!
Она напряглась, потом обмякла, легла на спину.
– Достаточно знакомы, чтобы ты хотел меня! Я же видела по глазам. Дай свою руку, смотри, я как масло! Ты не пожалеешь. Кончим вместе, секунда в секунду, и заснем, как убитые!
Я вырвал руку. Чресла ныли, как будто меня пнули в пах. Разуму трудно бороться с волнениями тела. Я напрягал всю свою волю, чтобы не оседлать распахнутую до последних глубин Глазову.
– Да ведь твой любовник лежит неподалеку в госпитале парализованный! Как ты можешь всего через несколько часов наваливаться голыми титьками на другого мужчину?
– Тебе неприятно после Стригунова, да? Я с ним уже месяц как не была.
– Меня это совершенно не касается! Ты, конечно, девушка видная, а я не железный, но нельзя вот так брать спящего человека за ядра и говорить: давай кончим вместе!
Она помолчала. Груди ее вздымались.
– А можно, по-твоему, вот так отказывать женщине? Мне ведь не просто мужчину хочется, мне надо снять это дикое напряжение. Я вся, как натянутая струна, не заснула даже на секундочку, пока ты тут сопел. Я должна встряхнуться как следует. Неужели трудно помочь человеку? Я в долгу не останусь, ты так кончишь, что забудешь, где находишься!
– Но нам нельзя забывать, где мы находимся! Если мы будем грешить в «Аквариуме», то погибнем, поверь мне!
– Тоже мне грех! Вставить ключ в замок – это грех? А почему же мы так устроены внизу, как ключ и замочная скважина? А виски для расслабления пить не грех?
– Виски я не покупал, оно прилагалось «Аквариумом». А ты в этом варианте прилагалась к Стригунову. Допустим, он не муж тебе, но что же, твой замок открывается любым ключом? Или, может быть, в идеале каждый замок подразумевает свой ключ?