Рыленков задумался, постучал пальцами по столу.
– Ага. Помнится, что-то такое и твоя героиня говорит герою: дескать, делегаты исчезают потому, что они не настоящие историки, а ты настоящий. Но эта мысль кажется случайной. Может быть, ее как-то развить? В финале, например?
– Надо подумать.
– Давай, время еще есть, летом в мы всё равно книг выпускать не будем. – Он достал из ящика стола папку с рукописью. – Возьми. Да, подумай еще и над названием. «Этрусское не читается» не очень подходит для «Крутого сюжета».
«Этрусское не читается»? Неплохо назвал.
– Для «Крутого сюжета» больше подходит, наверное, какая-нибудь «Этрусская гробница».
– Ничего! Но ты, уверен, придумаешь лучше.
В другой жизни я поспорил бы и насчет правок, и насчет названия, но очень уж хотелось завладеть рукописью, протянутой Рыленковым. Я взял ее и откланялся.
– Ты когда закончишь редактировать «Историю Русов»? – в спину мне поинтересовался Егор Петрович.
– Эээ… – Разумеется, я слыхом не слыхивал ни про какую «Историю Русов». – Через неделю принесу.
– Давай!
Я не стал заходить в исторический отдел, к которому был приписан, направился сразу к выходу, но не тут-то было.
– Боря! – окликнул меня редактор Николай Рыжих. – А ты мне как раз нужен. Пойдем, я покажу тебе такое, что ты закачаешься!
Ко всяким неожиданностям я теперь относился с некой внутренней дрожью. Чего мне качаться, если я и так едва на ногах стою от садистских шуточек «Аквариума»!
– Ну, пойдем, – неохотно кивнул я.
Коля Рыжих внешне напоминал того бородатого русопята из Южноморска, что острил на пресс-конференции. Может быть, и не только внешне. Он написал полдюжины книг о древних корнях русского народа. Выведя его сначала, по неписанной традиции, из этрусков, он потом перевел свой пытливый исследовательский взор на скифов, сармат, мосхов, готов… В последней книге он увлекся хеттской версией. Она не пользовалась в народе особой популярностью, потому что те, кто после книги Коли начинал «влезать» в хеттов, и близко не находили там таких параллелей, что всё же имелись между этрусками и русскими. Пожалуй, в санскрите было больше русского, чем в хеттском языке. Но Рыжих не отчаивался и упорно продолжал возделывать хеттскую делянку. Ему не хватало системных знаний, зато в избытке хватало энергии.
Мы зашли к нему в исторический отдел.
– Ну-ка, погляди на фотографии, – он потянул меня к массивному горбатому монитору – типа тех, что стояли на кафедре у Колюбакина.
Я увидел на экране изящные, разноцветные наконечники стрел из камня и искусно, даже, можно сказать, эстетично сработанные каменные топоры – длинные, продолговатые, с обухом-молотком. Они казались совершенно новыми.
– Нравится?
– Конечно, классные вещи.
– Найдены недавно вот в этом захоронении. – Рыжих открыл фото вырытого в песчанике могильника, с деревянным погребальным ящиком, в котором лежал полурассыпавшийся скелет. – Как ты думаешь, сколько ему лет?
– Очень много, судя по состоянию костей и дерева камеры.
– Четыре с половиной тысячи лет! Примерно тогда же была построена пирамида Хеопса! А где это найдено, по-твоему?
– В Европе, полагаю, судя по гробу.
– В Павловской Слободе Московской области!
– Да ты что?!
– А теперь скажи мне: похоже это на грубые орудия угро-финнов, которые якобы исконно жили здесь?
– Нет, у них совершенно другая форма топоров, плоская.
– Да, потому что эти топоры – боевые. А погребальные сосуды, найденные там же, в могильнике, относятся к шнуровой керамике. Значит, это фатьяновцы, старик, предки праславян, первые скотоводы и земледельцы на Русской равнине!