Диркен встала с колен. Глаза ее гневно сверкали. Рука, сжимавшая тесак, замерла.
— Ты сильно его ненавидишь. Но твоя ненависть меня ни в чем не убеждает.
Дакар встряхнул головой и зажал ладонями рот, удерживая новый позыв на рвоту. Он выбрался из каюты и поплелся на палубу. Диркен захлопнула дверь каюты и встала, скрестив на груди руки. Юнга спал, и никто не видел ее дрожащих пальцев.
— Эт милосердный, я никому из вас не верю, — прошептала она. — Что бы ни плели мне оба, последнее слово все равно останется за мной.
Отяжелевшее, уставшее от изобилия красок и запахов лето на берегах Эльтаирского залива как будто замерло в ожидании скорой осени. Долины и крутые склоны холмов, пышно и беспорядочно заросшие деревьями и вечнозелеными кустами, тонули в дымке разогретого пряного воздуха. С дубов гроздьями свешивались желуди. Смолкли песни жаворонков, не только услаждавшие человеческий слух, но и отмечавшие границы птичьих владений. Птенцы оперились, научились летать и покинули родительские гнезда. Было жарко, и даже ветер с залива не всегда приносил желанную прохладу. Но в горах к западу от Джелота, куда по просьбе Асандира отправился Люэйн, полновластным хозяином был жестокий, пронизывающий до костей холод. Смена времен года здесь почти не ощущалась. По утрам (если только утро не выдавалось пасмурным) высочайшая из вершин Скайшельских гор пронзала небо подобно жертвенному ножу. Покрытая льдом, она ослепительно блестела на солнце, а вечером, после захода солнца, превращалась в глыбу черного металла. Тень от Рокфальского пика (так называлась эта вершина) достигала самых глубоких ущелий, полных снега. Летом снег таял, превращаясь в ручейки, и сквозь расселины покидал Рокфальскую долину. О северный склон Рокфальского пика разбивались ветры. В дни, когда они особенно неистовствовали, их вопли и стоны, способные сделать честь любому пиршеству призраков, Долетали до самых подножий, перекликаясь с тревожным шелестом листвы.
Данфолские охотники иногда забредали в предгорные леса и ставили там свои силки и капканы, но не оставались ждать появления добычи, а торопились уйти. Они утверждали, что ветры приносят в долину «голоса гор». Эти голоса завораживали человека, заставляли забыть обо всем на свете и сводили с ума. Редкие смельчаки отваживались появляться здесь в одиночку.
Когда Люэйн добрался до Рокфальских гор, шел дождь. Долины радовались ему и блестели умытой листвой. Однако чем выше он поднимался, тем холоднее становились струи дождя. На вершине бушевала снежная буря, порывы ветра швыряли снежинки на обледенелые скалы. Бестелесный маг не чувствовал их обжигающих уколов, по своей беспощадности похожих на удары остро заточенного меча. Снег запорошил странную до нелепости каменную лестницу — творение Давина-Отступника, возведенное им по собственной прихоти. Вычурные стойки перил на концах лестничных маршей, химеры, устрашающе оскалившие пасти,- среди снежных наносов эта лестница казалась столь же нелепой, как дворцовая мебель, забытая кем-то на лугу.
Но для магического зрения Люэйна глаза каменных химер не были безжизненными. При его появлении сразу же пробудилась цепь охранительных заклинаний. Обычный человек не увидел бы ее сияния. Возможно, даже странные очертания лестницы не вызвали бы у него никаких мыслей, лишь пробудили ненадолго любопытство. Каменные ступени не оказали бы ему никакого сопротивления. И откуда незваному гостю знать, что гранитный костяк Рокфальского пика и обсидиановые вкрапления — далеко не мертвый камень? Конечно, трудно представить, чтобы кто-то из простых смертных отправился сюда. Но случись такое, о его появлении стало бы известно намного раньше, чем он достиг бы лестницы Давина.
Толкаемый азартом, самовольный путешественник двинулся бы по ступеням к вершине, вероятно думая, что без всякого позволения может туда подняться. Тем не менее Люэйн, знавший эти места, не торопился шагнуть на ступеньки. Для морозных ветров он был вихрем, еще более студеным, нежели они сами, и ветры, чуя магию Содружества, старались держаться от Люэйна подальше. Своим восприятием маг проник глубоко внутрь горы и молчаливо попросил разрешения войти.
Ответ пришел сразу же: медленный, печально-торжественный, похожий на приглушенные отзвуки землетрясения. Чувства смертного человека были слишком грубыми, чтобы уловить его. Язык камня обладал величием, перед которым даже время сжималось и становилось бессмысленным. Камень был созвучен натуре Люэйна, склонной к суровости и аскетизму. Например, музыку бестелесный маг считал легкомысленной забавой. Способность же камня стойко выдерживать любые превратности судьбы восхищала Люэйна. В сравнении с размеренным существованием камней жизнь растений и животных представлялась ему шумной и суетливой.
Глубины Рокфальского колодца, исполненные вечного мрака, дали ему позволение войти. Люэйна невольно охватило столь же глубокое смирение. Он представил долгие века страданий и неимоверные усилия Содружества, обуздавшего мириады сущностей, которые злобно восстали против Закона Всеобщего Равновесия. Самым недавним узником Рокфальского колодца был Деш-Тир. Даже упрямец Люэйн склонялся перед безграничным терпением гор, отдавших свои недра под тюрьму для исчадий зла.
Итак, Люэйну было позволено проверить охранительные заклинания, которые стерегли злобных сущностей Деш-Ти-ра. Он стал погружаться в глубины горы, увенчанной Рокфальским пиком. Обледенелый камень поверхностных скал сменился черным полосчатым минералом, никогда не знавшим солнечного света и дуновения ветров. Здесь была своя гармония — гармония рудных жил и подземных источников, переплетавшаяся с магией Содружества. У Люэйна обострилось восприятие: он видел и ощущал тончайшие нити заклинаний, объединенные его собратьями в неповторимый узор.
Давин-Отступник пробил в скале глубокий шурф, дно которого, пятиугольное помещение, называлось Рокфальским колодцем. Оно-то и являлось тюрьмой для злых духов. Видом своим каменная темница отдаленно напоминала подземные тюрьмы, где содержались особо опасные преступники, однако внешнее сходство было обманчивым. За прямизной стен скрывалась целая паутина охранительных заклинаний — замысловатые наслоения кривых и ломаных линий. Тишина на дне Рокфальского колодца была тишиной лишь для ушей обычного человека. Обладающий магическим восприятием оказывался в самой гуще непрестанного бурления разнородных сил. Когда-то эти вихри вызывали у Люэйна острую головную боль. Но даже теперь, не имея тела, он страдал от фантомной щекотки, словно о его несуществующую кожу терлись лапками и крылышками сотни мелких букашек.
Люэйн сузил границы поиска. Он миновал остатки заклинаний, которые накладывал еще Давин, пробивая гранитную толщу. Тусклыми искорками в бархатной тьме вспыхивали следы древней паравианской магии. Они до сих пор хранили звуки сигнального рога, в который трубили исчезнувшие стражи-кентавры. Лоскутком звездного неба звенел благословенный танец единорогов. Нескончаемым эхом лилась песня солнечных детей. Вместе с телом Люэйн лишился способности выражать свои чувства, иначе воспоминания об исчезнувшей красоте и гармонии, которые подстерегли его в недрах Рокфаля, довели бы мага до слез.
Однако бестелесность давала Люэйну и некоторые преимущества. Да, он испытывал скорбь, но понимал ее бессмысленность. Разве стенания по паравианцам вернут древние расы назад? Прошлое, каким бы прекрасным и удивительным оно ни было, не избавит от насущных забот. И Люэйн методично принялся делать то, что поручил ему Асандир.
Деш-Тир не был чем-то цельным, а представлял собой скопище коварных и опасных сущностей. Сущности эти оставались живыми и, конечно же, не желали смириться с вечным заточением. Любая случайность грозила обернуться непоправимой бедой для всей Этеры.
Деш-Тир содержался в каменном сосуде с наглухо запечатанной крышкой. Магические печати переплетались между собой. Каждая плененная сущность, приблизившаяся к ним, получала магический удар подобно тому, как непокорный вол получает удар кнута возницы. Если защита, возведенная вокруг Альтейнской башни, позволяла магам проникать внутрь, не нарушая целостности охранительных заклинаний, с Деш-Тиром все обстояло по-другому. Окружавшие его охранительные заклинания не пропускали внутрь ни живую плоть, ни бестелесного духа.