- Идем на палубу, Санди! - позвал меня Мальшет.- Подышим перед сном.
На палубе было слишком много воздуха. Мы захлебнулись, едва высунули нос. Начинался настоящий зимний черноморский шторм.
- Держись, Санди! - весело крикнул Мальшет.- Дай руку. Заглянем к Фоме?
Мы пробрались в штурманскую рубку. Там по-старому священнодействовал над картами Фома Иванович. Его грубоватое бронзовое лицо при виде нас озарилось широкой улыбкой. Он сделал знак садиться. Мальшет сел возле него на стул; я присел на ступеньку в дверях. - Зюйд-вест, десять баллов! - сказал Фома Иванович.
Теперь оживут на корабле вещи. Сами по себе. Начнут открываться двери, срываться с места стулья. Со стола вдруг спрыгнет, как живая, книга или пепельница.
Ветер завывал вокруг «Дельфина», заунывно свистел в снастях. Дождь сек резко, как кнутом…
- Санди, закрой дверь! - сказал Фома Иванович. Ничего не видно из рубки. Кораблем управляют приборы - им верят. Полна рубка навигационных приборов - радиолокатор, эхолот… На «Дельфине» электронное оборудование. Чудесный корабль! А ведь я его строил, черт возьми! Неужели огромный океанский - на последних достижениях техники -• корабль легче построить, чем счастье?
Там, дома, Ата, нашедшая наконец себе мать. Этот вечер Ермак проведет с ними. Он обещал мне. Наверно, придет и дедушка. Может, и Лялька, и Петр Константинович… Сегодня будут говорить обо мне. И прислушиваться к ветру.
«В море шторм! - с тревогой скажет мама.- Как-то наш Санди?» - и посмотрит на Ату.
Мама все поняла, хотя и ни слова не сказала мне. На то она и мама, чтоб понимать сына без. слов.
Мне очень горько, но я не дам обиде укрепиться. Знаете, что делает обида? Ненадолго мир вдруг показался мне не таким уж ярким, зовущим и таинственным… Как будто романтика стала просто вымыслом, не самой жизнью. Я даже подумал растерянно: может, это зрелость? Это невыносимо тягостное состояние длилось несколько минут или часов - не помню,- но я ужаснулся…
Бедные люди, которые вот так воспринимают мир всегда! Какое это несчастье! Как они обездолены!
Но прошел этот страшный, убогий, обыденный час, и мир снова засверкал всеми красками земли и неба,
Положа руку на сердце, разве можно утверждать, что я несчастлив? Я, который умеет радоваться всему. И больше всего миру, в котором живу.
Вдруг я расслышал с запозданием, что кричала мама вслед уходящему кораблю:
«Счастливого плавания!»
УТРО. ВЕТЕР. ДОРОГИ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ВЫШЛИ ИЗ ГНЕЗДА. КАКОЙ ВЕТЕР!
Письмо Дана
ИДУ В ОКЕАН
Атлантика, июль 1978 года
Дорогая Владя!
В Атлантике непогода. Только что сменился с вахты, промерз до костей. Ночь - не видно ни зги. Штормит. Сверху вода, снизу вода. Не поймешь, где тучи, где волны. Огромные горы воды то опадают, то вздымаются.
До смешного маленькое суденышко, этот рыболовный траулер с трогательно русским названием «Ветлуга». И живут на этой «Ветлуге» двадцать три советских парня и два славных деда: капитан Евдокимов да старший механик Ян Юрис, латыш. Ну, капитан не так уж стар - сорок с чем-то, а вот стармех ходит в океан с незапамятных времен. Еще до Отечественной войны в Ледовитом океане плавал. Похоже, это его последнее плавание: еле выпустили в море - капитан отстоял. Хороший дед, наш Ян Юрис… Взял меня к себе в каюту и теперь доволен, что я не храплю. А я даже не знаю, храпит ли он; засыпаю, едва коснувшись подушки.
Учится у нас почти каждый. Кто готовится поступить в мореходку, кто в техникум, есть и заочники высших морских заведений, и практиканты, как я.
То, что строгий неразговорчивый дед взял меня в свою каюту, объясняется просто: он знал моего отца. Мне очень повезло, Владя, что я наконец встретил человека, который знал отца в его главном - в море, в труде - и может беспристрастно рассказать о нем.
Спасибо старому Яну Юрису, теперь я понял штурмана дальнего плавания Фому Алексеевича Добина, моего отца. Его портрет висит у меня над койкой - бравый моряк с добрыми и грустными глазами. У него был настоящий морской характер - решительный, мужественный, хладнокровный. Ведь он погиб, спасая матроса, смытого штормом ночью за борт-