Механик включил свет.
- Иди пока, не мешай,- сказал ему Попов нетерпеливо и обернулся ко мне.
- Рассказывайте о ней все, что знаете, по порядку.
Я рассказала все с самого начала, всю-то ее жизнь. О Рождественском и сосновых лесах вокруг, о том, как Шура осиротела в пятнадцать лет и пошла работать в колхоз, чтоб вывести братьев в люди. И как ее «обсмеяли» на экзаменах в театральный. И про ее безотказность в работе, и как сплетничают о ней бабы, и что голос уже стал не тот, и о приступах тоски. И сколько у нее книг, больше всего про театр. И даже то, что мой отец любит ее, рассказала я.
А слушать Попов умел: слушал сочувственно и сердечно.
- Пойдешь ко мне работать ассистентом? - спросил он вполне серьезно.
- При чем здесь я? Что мы будем делать со Скомороховой?
- Александру Прокофьевну будем срочно вызывать. Работать с ней придется до чертиков в глазах. Но она стоит того, чтоб режиссер доработался даже до инфаркта. Не понимаю, откуда в ней эта необычность и точность жеста… Неотразимо обаятельное существо.
Глава пятнадцатая
РАДОСТЬ АЛЕКСАНДРЫ СКОМОРОХОВОЙ
Дней через пять вечером кто-то нетерпеливо позвонил у дверей. Я занималась (удивительно, как все быстро забывается, чего доброго, провалишься на экзаменах в университет), отпирать пошел отец.
Невнятное восклицание папы, и все затихло… Отбросив учебник, я выглянула в переднюю. Ну, конечно, долгий поцелуй крупным планом. Ох!
Я тихонечко отошла и спряталась на кухне. Пусть их целуются. Почему-то не очень радостно смотреть, как твой собственный отец целует чужую женщину, не твою маму. Хоть мама эта и ушла сама к какому-то паршивому Моржу. Черт знает что такое! Тете Ала и в голову бы не пришло самой разрушить свою семью. Она ради семьи пожертвовала бы жизнью, как и дядя Александр. Есть же такие семьи. Даже завидно.
Я поставила на плитку чайник и заглянула в холодильник - припасов, как на Маланьину свадьбу. Папа явно готовился к приему гостьи. Даже шампанское не забыл. Ну что ж, ведь это я привела Шуру в Москву…
Надо заварить свежего чаю.
- Владя!
В дверях стояла Шура в новом кримпленовом платье и модных туфлях. А как преобразилось ее лицо!
Так вот как выглядит счастливый человек! Что радость-то делает… Шура вся искрилась, сияла, опьяненная удачей, надеждами, любовью, мечтами, которые (чур, не сглазить!) начали сбываться.
- Владя! Я сказала, что поклонюсь в ножки за твою доброту. И поклонюсь…
Прежде чем я успела опомниться, Шура отвесила мне земной поклон.
- Ну и балда! - сказала я, села на пол и разревелась. Потому что видеть счастье, которому ты помог проявиться, это еще большее счастье. Я так была рада за Шуру!
- Будет вам,- сказал папа,- лучше присядем к столу. Мы вытерли слезы, засмеялись и стали таскать на стол все,
что было в доме. А папа открыл шампанское.
Он предложил тост за Шуру, за ее удачу и успехи, Шура - за меня, а я - за Попова: большой режиссер и великой доброты человек.
- А теперь рассказывай, как тебя принял Попов, или я лопну от любопытства,- взмолилась я.
Шура стала выкладывать свои новости по порядку. Для начала она показала нам телеграмму, которую ей вручили в правлении колхоза без всякой подготовки… (Как у нее сердце не разорвалось?!)
Вот текст этой «исторической» телеграммы: «Немедленно выезжайте Москву для съемок главной роли фильма «Скоморохи» тчк Гостинице «Минск» вам забронирован номер с 21 марта тчк Захватите документы для оформления. Не вздумайте подстричь волосы. Режиссер Мосфильма Борис Попов».
Эту поразительную телеграмму читали и перечитывали все Шурины односельчане.
Уезжала она в воскресенье, и провожать ее явилось чуть ли не все село. Шутка ли сказать: Шурку-то Скоморохову в Москву забирают, оказывается, и вправду талант. Получился праздник вроде проводов в армию.
Все пришли принаряженные, припомаженные, мужчины чисто выбритые, в праздничных пальто.
Почему-то каждый счел своим долгом принести Шуре гостинец на дорогу. Случай был беспрецедентным, и никто не знал, как при этом полагается себя вести.
Шура - похорошевшая, повеселевшая, торжествующая, словно хмельная,- тоже разряженная. Бабушка Федосья с завистью смотрит на Шуру: «Сама Москва приглашает!» А ее, Федосью, так и прожила век, не заметили, не приветили.
У бабушки Федосьи пропал голос, когда ей перевалило за девяносто лет, сейчас уже давно «боле ста». Теперь она не считает годы. Голова стала слаба на счет. Живет Федосья Ивановна у своих праправнуков - промежуточное звено вымерло, не легкие годы прошли над Рождественским.