- Она родилась человеком, - поправил меня дядя. - Мы делаем, Владлена, что можем… Но эти негодяи так ее искромсали… Еще не пойманы?
- Поймают, они не там искали. Может, она все-таки выживет, дядя Александр?
Он как-то странно и грустно посмотрел на меня.
- Я завидую Сергею, - сказал он вдруг. - Не представляю своих ребят в такой ситуации… Это невозможно. Такая рационалистичность. Много рассудка и мало сердца. Словно их воспитала твоя мать.
- Она их тетка, - сказала я, всхлипнув, потому что он обошел вопрос о Зине.
- А ты ее дочь, - с досадой сказал дядя. - Не смогла же она сделать рассудочной и холодной тебя?
Я вернулась к Зине. Она только что пришла в себя.
- Ты здесь, Владя?
- Я здесь, Зинушка.
- Ты устала. Придвинь раскладушку… ляг рядом со мной. Держи за руку.
- Я посижу возле тебя.
- Нет. Ляг. Ты устала.
- Нужен подход к кровати, - пояснила Наташа. - Но мы сделаем так…
Мы осторожно подвинули кровать с Зиной на середину палаты. С одной стороны мы поставили раскладушку, а с другой был свободный проход.
- Тогда позови, если что… - сказала Наташа.
Я прилегла на раскладушку и взяла Зинину холодную руку в свои горячие.
- Владя! - зашептала Зина. - Ты не боишься, когда я буду… отходить… держать мою руку?…
- Ты поправишься, Вина.
- Ответь.
- Я буду держать тебя за руку. Я буду с тобой все время.
- Пожалуйста, Владечка, а то я… боюсь…
Она в изнеможении умолкла. Я лежала рядом, держа ее руку в своей. Потом я уснула незаметно для себя, как провалилась в сон, не выпуская ее руки. Проснулась, когда пришли врачи для очередной процедуры.
- Спят, как две сестрички, - сказала дежурный врач, -улыбаясь.
Я сконфуженно села. Когда все опять ушли, я уже. больше не спала.
- Зина, тебе очень больно? - спросила я шепотом.
- Очень…
- А ты почему не стонешь?
- Ты будешь плакать.
- Подумаешь, если и заплачу. Ты постони, тебе легче будет. Не сдерживайся.
После этого Зина стонала.
- Ты все ведь понимаешь? - спросила она вдруг. - Пусть Геленка не приходит на мои похороны.
- Ее сейчас нет в Москве. Она уехала на конкурс пианистов в Бельгию, кажется.
Мне хотелось сказать ей, что не Геленка виновата в ее неудавшейся жизни, а отец. Но разве могла я спорить! Не спор был ей нужен, не возражения, а ласка, чтоб не чувствовать себя одинокой в грозный, великий час. Я села рядом и стала тихонечко гладить Зинины волосы.
Слезинка медленно поползла по ее щеке.
- Словно мама, - сказала она и долго молчала. Потом окликнула меня..
- Зажги свет поярче…
Я включила свет и подвинула кровать к окну, чтоб свет не бил ей в глаза.
- Владя!
Я наклонилась.
- Владя, спой мне… тихонечко… ту песню про журавлей. Спой. Спой!
Я могла бы, конечно, сослаться, что не помню слов. Но я их помнила. И я тихонечко напела ей песню Гамзатова.
- Еще, - попросила Зина.
И я снова, и снова пела ей совсем тихо:
- Владя, неужели я умру, и ничего больше не будет!… Ничего. А может, и правда… С белыми журавлями. Видеть небо, солнце, облака, землю… Владя, это может быть?
- Конечно, может, - заверила я Зину.
Не могла же я вести антирелигиозную пропаганду у постели умирающей, охваченной ужасом. И я, комсомолка, рассказала ей, что, по верованиям индусов, человек после смерти может стать и цветком, и птицей, и любым животным или другим человеком.
- Человеком у меня не вышло… пусть белым журавлем… - четко произнесла Зина и опять закрыла глаза.
Но она не спала, так как все крепче сжимала мою руку.
Рано утром вынесли раскладушку, вымыли пол. Зина очень страдала. Почему-то обезболивающее не помогало. Лицо ее заострилось еще больше, а страдание так исказило его, что Зина не походила на себя.
Врачи уже не уходили, и я поняла, что это агония. Я села рядом и взяла ее за руку.
Врач и медсестра присели на стулья у двери, Наташа стояла, прислонившись к косяку, и плакала.
- Наташа плачет, - прошептала я Зине.
- Правда?
- Наташа, иди сюда, - позвала я.
Врач что-то пробурчала недовольно. Наташа подошла и поцеловала Зину. Зина слабо улыбнулась, довольная, что еще один человек о ней плакал. Разве врач понимала, что это было нужно умирающей - чтобы о ней кто-то плакал. Ничего она не поняла.