К своему месту я пробирался красный, как помидор, потому что мне неистово аплодировали. Но все-таки опять некоторые почему-то смеялись - беззлобно и лукаво. Даже корреспондент не выдержал и ухмыльнулся.
Слово взяла Римма. Как я и подумал, она говорила главным образом об Иване Баблаке. Какой он хороший бригадир и прекрасный человек. А его прошлое… оно невозвратно, и стыдно упрекать за него человека, ставшего на честный путь. И не было бы этого страшного прошлого, если бы Родион Евграфович Баблак не оттолкнул маленького племянника. Хуже того - заверил друзей покойного брата, что ребенок умер. Кто мог предполагать такую чудовищную ложь?
Римма выступила молодцом. Щеки ее, обычно бледные, разгорелись, глаза блестели, она даже похорошела. Иван глаз от нее не отрывал. «Может, они влюблены друг в друга?» - подумал я.
- Не понимаю, как мы, тысячный коллектив, терпим в своей среде человека, совершившего такую подлость?
- Говорите о Зайцеве! - перебила ее Вера Малинина.
- Это неразрывно связано,- отпарировала Римма.- Ведь в газете написано черным по белому, что именно благодаря плохому влиянию бригадира совершили преступление Зайцев и Кочетов. А на деле получается - и плохого влияния не было, и преступления никакого не было. Просто так получилось, что некий вор и негодяй сыграл на руку заместителю главного инженера и он не преминул воспользоваться этим в своих недостойных целях…
Ну, если мне хлопали, то Римме устроили настоящую овацию. Корреспондент что-то записывал, торопясь, в свой блокнот.
На трибуне незнакомая мне пожилая работница из кузнечного цеха, в синей сатиновой блузе и черной юбке - прямо с работы.
- Это ведь… комсомольское собрание,- нерешительно промямлил Женя, взглянув на Веру Малинину.
Она хмурилась, нервно кусала губы и все закладывала за ухо льняную прядку волос. Веру Малинину я знал. Неплохая, вообще-то, девушка, старательная, активная, но она привыкла уважать Родиона Баблака. А главное - привыкла к штампу, считала, что только так, по штампу, и должны все действовать. Вот почему она насторожилась, когда увидела эту пожилую женщину.
Работница обратилась к ребятам:
- Прошу меня выслушать. Специально пришла!
В зале поднялся такой крик, что Женя торопливо махнул рукой. Женщина живо взобралась на эстраду, стала рядом с кафедрой и пригладила без того гладкие волосы. В руках она держала цветастую капроновую косынку.
Приведу ее выступление целиком, как привел его целиком московский корреспондент в своем очерке.
- Товарищи комсомольцы, я тоже была комсомолкой здесь же, на этом самом заводе, пока не выбыла по возрасту. На морзаводе я работаю прессовщицей более двадцати лет. Здесь и мужа нашла, только развелась с ним скоро - характерами не сошлись. Осталась с двумя детьми. Сами понимаете, нелегко одной-то… Бабка слепая помогала мне, да много ли помощи от слепой? Придешь с работы - хоть за что хватайся: на базар беги, по магазинам. Здесь постоишь, там постоишь - обед надо готовить, в комнате прибрать, постирать, выгладить, зашить что - на мальчишках так все и горит. Все давно уснут, а я все вожусь. Часа свободного не было детям уделить…
И просмотрела я своего старшенького… Теперь в колонии отбывает. А за ним и младший - погодки они у меня - по той же дорожке было пошел… Все, как у того вначале. И просила я его, и порола - ничего не помогает. Работаешь и слезами заливаешься: пропал и второй сын! Засосут его ворюги эти проклятые. Я бы их всех постреляла, чтобы зараза от них не шла. И вдруг смотрю: другой какой-то стал парнишка. Повеселел, подобрел, совесть в нем проснулась. Приду с работы - он мне уже все прибрал, за хлебом сбегал. Бабка не нахвалится внучком - правнук уж он ей. Ласковый, говорит, такой стал! И только разговоров у него про какого-то Ермака. После уж узнала, что это наш, морзаводской, на стапеле работает, в бригаде коммунистического труда.
То этот Ермак везет их в лес на какой-то кордон, то на маяк, то им рассказывает про своего друга, какие тот умел делать корабли, когда был совеем маленьким, то книжки им… Сам чуть постарше этих пацанов, ростом то он и совсем не вышел, а сумел заставить их уважать его, а потом и самих себя… А уж кто понял, что и он человек, ни в жизнь не пойдет воровать. Только одни ребята знают, что для них сделал Ермак Зайцев. А мне вернул сына. По гроб жизни буду ему благодарна! И ведь не для показухи возился с ребятами, на заводе-то долго не знали даже об этом. Благородно, без лишних слов делал свое дело. Никто не заставлял, не поручал. Что его заставило, ума не приложу! Видит, ребята погибают, не прошел мимо, стал бороться за них.