Жизнь мою, такую радостную и беззаботную, перевернуло именно письмо Ляльки Рождественской…
Дизель-электроход «Иртыш» едва успел передать нам почту - начинался опасный густой туман. Там были письма Аты, как всегда «с гулькин нос», от Ермака, от мамы, отца, бабушки, от ребят с морзавода и Лялькино, которое я прочел последним…
«Дорогой Санди! Получила твое письмо. Большое спасибо! Очень рада, что ты так счастлив. Ты, наверно, всю жизнь будешь счастливым. Наверняка на этом корабле есть люди, которые делают ту же работу, находятся в тех же условиях, что и ты, и не чувствуют себя такими счастливыми. Страдают от качки, ветра, холода, устают, раздражаются, ссорятся, обижаются друг на друга.
Просто ты обладаешь редкой способностью к Радости с большой буквы. Ты можешь быть счастлив, несмотря ни на что. Плохое ты не замечаешь - оно не имеет для тебя никакого значения. Это я поняла, когда ты еще поступил на морзавод. Гришка чуть не плакал, а ты приходил бледный от усталости и возмутительно счастливый.
Тем более мне тяжело омрачать твою радость. Я две ночи не спала, прежде чем решила написать тебе все. Советовалась с папой. Он сказал: «Каждый человек имеет право на правду». А тебя щадят, как маленького или словно калеку. Боятся попортить тебе твои радости. Уж очень восторженные всегда твои письма…
Милый Санди, твои родители разводятся… Знаю, что это для тебя большой удар,- ты любишь их обоих. Мне кажется, что это дело рук Веры Григорьевны. Она всегда почему-то ненавидела Викторию Александровну. Ты сам это знаешь. Твоя бабушка, наверное, считает, что Виктория Александровна отняла у нее и сына, и внука. Ведь ты последнее время совсем редко к ней заходил. А вот Андрей Николаевич бывал постоянно. Он любит свою мать и очень считается с ее мнением. Правда, что говорят: наши недостатки - продолжение наших достоинств.
Почему я тебе написала? Виктория Александровна сейчас очень одинока и несчастна. Она одна. Андрей Николаевич ушел к матери.
Твоя мама нуждается в тебе, в твоей ласке. И еще одно не хочу я от тебя скрывать… прежде я не любила Ату. Может, завидовала ей, ревновала. Но теперь это прошло. Слишком мне ее жаль. Ата слепнет. Она учится на третьем курсе медицинского - это правда, и что выделяется из всех - тоже правда, но это благодаря своим блестящим способностям, а также потому, что однокурсники помогают ей - читают вслух записи лекций, учебники.
Офтальмологом она никогда не будет. Но терапевтом, может быть, и будет. Не представляю, кто пойдет лечиться к слепому врачу? Но, может, она будет профессором? При ее способностях…
У Ермака все благополучно. Он очень хороший! Он гораздо лучше тебя, Санди. Тебя слишком баловала жизнь. Ты не будешь на меня сердиться за правду?
Всего доброго.
Лялька Рождественская».
Прочитав письмо, я, что называется, ошалел. Боль была нестерпимой. Все слилось в одно - слепнущая Ата, страдающая, одинокая мать, отец, ушедший из дома… Как отец мог? Он же старый! Ему уже под пятьдесят. Что он, другую, что ли, полюбил? Бедная мама! Ата! Какой ужас! Вот почему так коротки ее письма. Она боялась, что я пойму по почерку…
Ата, Ата, Ата!!!
Хорошо, что я уже отбыл вахту: я бы не смог сейчас работать.
Не знаю, сколько я сидел так, в темной каюте. Час? Два? Словно на дне бездонного колодца. Наконец я поднялся и, сунув письмо в карман, вышел из каюты.
Туман сгустился. «Дельфин» беспрерывно гудел. Как только стемнело, зажгли прожектора. Мимо нас прошел такой же гудящий исландский корабль. Туманные сигналы… Горе кораблю, который не услышит их вовремя.
Когда я поднимался по трапу, меня перегнал Фома Иванович, Он был озабочен и торопился.
- Какой туман! Как на Каспии,- бросил он мне.- Идем при помощи радара. Давление падает.
Когда я, послонявшись по палубе, заглянул на капитанский мостик, капитан нервно жевал папиросу, а Шалый застыл у радара. Светящаяся стрелка стремительно двигалась по циферблату. На палубе все встречные казались привидениями, едва темнея сквозь туман. Но видимо, это многих веселило: толкотня, смех, говор, морские песни. На палубе собрались все свободные от вахты. Кто-то играл на аккордеоне. Какая-то пара танцевала в тумане.