Но Ермак покачал головой.
- Еще вчера я сам мечтал об этом, Санди. Но сегодня вдруг понял... Ата навела меня на эту мысль... Мое место не здесь. Как подготовлюсь, буду сдавать в юридический.
- Что ты говоришь? - заорал я вне себя.
- Не расстраивайся, Санди. Я временно должен там поработать... Конечно, не прокурором. Обвинителей найдется много. Я еще не знаю, кем именно я должен там работать. Но я должен. А когда мы полностью ликвидируем преступность, я вернусь к тебе, и мы вместе махнем в Атлантику... Или, как ее, Антарктиду.
- Ермак, ты же сказал... ты же мечтал...- забормотал я подавленно.
Ермак весело рассмеялся и обнял меня за плечи. Я был потрясен.
- Ермак, ты не думал ни о каком юридическом, пока Ата не сказала, что будет прокурором?
- Я уже раздумала! - с раскаянием сказала Ата.
- Не думал,- подтвердил Ермак.- Как-то в голову не приходило. Спасибо сестре. Я вдруг сразу понял: кому же и идти туда работать, как не мне? Это ведь страшно, если там будут их только ненавидеть. Разве дело в том, чтобы вылавливать преступников? Их надо сделать хорошими людьми. И...
- А если они не хотят быть хорошими людьми? - перебила Ата.
- Надо добиться, чтоб захотели.
- Как же, от такого вот Жоры добьешься? Пока их убеждают - в газетах, книгах, по радио, в кино,- они делают свое черное дело. Там ограбили, там убили...
- Надо, чтоб преступников не было! - отрезал Ермак и больше не спорил.
Дома я передал этот разговор родителям. Они переглянулись, удивленные.
- Какие странные ребята! - с досадой сказал отец.- Преждевременно они развились. Им бы еще в футбол гонять, а они мировые вопросы решают.
- Понятно, откуда это у них,- заметила мама и стала стелить мне постель (я снова перебрался в свою нишу).- Как они жили! - воскликнула мама минуту спустя.- Их могли изуродовать морально. А они... Как я их уважаю обоих, и брата и сестру! Как боюсь за них! Хоть бы все было хорошо!
Когда все улеглись спать и выключили свет, я еще долго ворочался без сна.
На этой самой постели два года спала Ата, и мне казалось, что еще сохранился слабый запах ее волос и тела. От нее всегда хорошо пахло - не то медом, не то полевым цветком. Она с детства любила духи. Она как-то сказала, что самый унылый, самый безотрадный запах на свете - это запах дезинфекции. У них в интернате всегда пахло дезинфекцией - уничтожали микробов.
Милая Ата! Милый Ермак. Как я их обоих люблю! Как бы я хотел, чтобы они были счастливы в жизни! Как жаль, что Ермак должен идти на юридический!
Поразмыслив, я даже не мог его отговаривать, потому что сам понял: он действительно может там принести пользу. А раз может, то и должен.
Я вдруг подумал, что Ермак чем-то похож на Миньку из "Жестокости" Павла Нилина. Он тоже будет убеждать вора и помогать ему стать человеком. Его-то послушают! Каким же обыкновенным середнячком был я по сравнению с Ермаком! И как я гордился своим другом!
Глава семнадцатая
НАСТОЯЩАЯ ЖИЗНЬ
Прошла осень, наступила зима с ее ветрами, дождями, мокрым снегом, залепляющим глаза. После ноябрьских праздников нас - Гришу, Ермака и меня перевели на стапеля. Бригадиром стал Иван Баблак - студент второго курса вечернего кораблестроительного института. И он сразу забрал нас к себе.
Пожалуй, на стапеле было труднее, чем на ремонте. С нас больше требовали, как с настоящих сварщиков; очень уплотненным оказался день - это была бригада коммунистического труда, с честью проводившая своего старого бригадира на пенсию. Порядки здесь строгие. К тому же мы с Ермаком учились в десятом классе вечерней заводской школы. Гришка отказался наотрез, заявив, что всякая учеба ему надоела "до чертиков". Его даже хотели изгнать из бригады, но Баблак его отстоял. К тому же мать Гришкина за него просила.
Учиться и работать одновременно оказалось очень трудно. Я-то хоть крепкого здоровья, но как выдерживал Ермак? Если бы не Ата, взявшая на себя все домашние заботы, он бы, наверное, захворал.
Врачи наконец разрешили Ате перейти на "зрячий" метод обучения. И она, к великой своей радости, поступила в нашу бывшую школу в девятый класс. Я ей советовал идти в другую. Но разве Ата когда-нибудь слушала меня? В нашей школе были Вовка, Лялька и многие другие ребята, которых она знала. Прямо с занятий она заходила на рынок, покупала все, что надо, и до прихода Ермака успевала приготовить обед, выучить уроки и прибрать в комнате.
В эти часы к ней часто забегала мама и приготовляла им что-нибудь вкусненькое, приносила домашнего пирога или кусок холодца. А вечером, когда мы с Ермаком были на занятиях, Ата обычно сидела у нас, ожидая, когда Ермак зайдет за ней из вечерней школы.
Мне нравилось вставать затемно, быстро умываться, одеваться, завтракать и спешить на морзавод. В синеватом утреннем рассвете шли к порту толпы рабочих - докеры, портовики, корабелы. От их спецовок пахло окалиной, машинным маслом, морем. Теперь мне были знакомы все цехи,, все закоулки огромного морского завода, вплоть до старого, заброшенного пирса с подгнившими, обомшелыми сваями" на котором были свалены в беспорядке чугунные болванки,, стальные заготовки, бочки с окаменевшим цементом.
Я знал названия судов, толпившихся у пирсов, и какие на них ведутся работы: на "Антарктике" уже швартовые испытания, а "Константин Паустовский" еще в креплениях спусковых приспособлений,- и, конечно, знал все корабли на стапеле. "Николай Вавилов" будет пассажирское судно; оно еще только закладывается. На рыбачьем судне "Утро" приступили к отделочным работам. "Альбатрос" скоро спустят на воду. А тесные, сумрачные отсеки в недрах корабля, полные таинственного очарования... А кабельные коридоры, по которым надо идти, согнувшись чуть ли не вдвое... Сколько раз мы, как маленькие, прыгали с одной палубы на другую, пролезали сквозь узкие люки. Знал нашего брата старший мастер, когда грозил кулаком: не лазить!
Наша бригада работала на постройке китобойного судна "Спутник". Работа близилась к завершению. Осенью судно уже перейдет к китобоям. На кормовой мачте "Спутника" поднимется алый флаг. Это будет большой праздник. А пока на стапелях столпотворение вавилонское - свежий человек ничего не поймет, у него просто голова закружится от тесноты, шума и грохота.
За эти полгода я многому научился и уже давно имел четвертый производственный разряд. Я стал неплохим сварщиком, осваивал и слесарно-сборочные работы. Теперь-то я умел правильно держать перфоратор, знал, как водить зубилом, когда снять зубило, чтоб оно не перегрелось. И многое другое, что для непосвященного - китайская грамота. И главное, научился читать любые чертежи. Не скрою - помог дед! Баблак всегда подзывал меня разобраться, когда мы получали новое задание.
Бригада подобралась дружная. Нас было десять, одиннадцатый - бригадир. Четверых вы знаете. Представлю остальных. Самый старший по годам был Боцман - Платон Кириллович Трофимов, невозмутимый флегматик. Боцманом его все называли, наверно, потому, что он был старый моряк. Но на кораблях он работал механиком. Изъяснялся с людьми он необыкновенно кратко. Когда дедушка при случае спросил его, почему он оставил море, Боцман долго думал, потом объяснил одним словом: "Жена!" Понимай как хочешь. Он с удивлением взирал на говорливого веселого Вакулу Максимовича Корниенко, человека бывалого и умевшего рассказать о своих приключениях. Корниенко, уроженец Херсона, где только не побывал за свою жизнь! Мастер он был на все руки. Он мог работать по любой кораблестроительной специальности.
Большим умельцем был и дядя Гриша, усатый казак из-под Ростова-на-Дону. Он прежде работал в шахте. Оставалось пять лет до пенсии (шахтерам дают пенсию с пятидесяти лет), когда он вдруг уволился и переехал на юг, к морю. Работа на стапеле ему очень нравилась, и работник он был хороший, но иногда запивал - тяжело, мрачно. Потом работал неистово, не жалея себя, нагоняя пропущенные дни.
Остальные члены бригады - молодежь.