К этому моменту я уже окончательно смирился с новыми условиями, пусть и мечтал, что когда-нибудь смогу вернуться обратно и вновь обниму маму, которая уже не казалась такой тираншей как раньше.
На войне я впервые убил, впервые пытал, впервые препарировал человека, чтобы узнать секрет его генома. Я много чего ещё сделал впервые, но самое главное — я впервые принял себя как шиноби.
После такого жить стало намного легче. Бесчеловечные эксперименты учителя больше не казались таковыми и стали вызывать интерес. В какой-то степени я сам пошёл по его пути, перестав гнушаться экспериментировать над своим телом. И если раньше моё развитие казалось другим поражающе быстрым, то теперь оно стало чудовищно быстрым.
Вновь всё изменилось, когда я совсем поехал крышей после смерти моего лучшего друга — Наваки. Единственный человек, который меня поддерживал и за которого я был сам готов отдать свою жизнь.
Как известно, для развития шарингана нужны сильные эмоции, а что может быть сильнее боли от потери дорогих людей? Родителей нового тела я ненавидел, и, когда они умерли на этой же войне, совершенно ничего не почувствовал, а потом умер и казавшийся мне самым дорогим человек.
Впрочем, его смерть принесла мне лишь недовольство сэнсэя и чувство опустошения. То ли моя теория оказалась ошибочна, то ли Наваки не был достаточно близок мне, чтобы я получил новую ступень развития своих глаз.
Как бы то ни было, всё заканчивается, закончилась и война.
Я стал героем деревни, получил жилет джонина и даже немного послужил в специальном отряде — АНБУ. Но всё это не было мне интересным, и я вернулся к своему учителю для новых экспериментов, как над другими, так и над собой.
Эксперименты становились всё бесчеловечнее, а мы с сэнсэем — всё сильнее. В конце концов, Орочимару-сама двинулся на тему бессмертия и получения всех знаний мира, а я окончательно потерял понимание зачем я живу.
Я уже был готов отдать своё тело в лапы сэнсэя, когда власти обнаружили его лабораторию и объявили нукенином. Это меня взбодрило и дало новую цель — пожить для себя. Не для клана, деревни или учителя, а для самого себя.
Пару дней обдумывания над этой мыслью не принесли никакого отторжения, и я решился сбежать. Сбежать от всего мира и заниматься только тем, чем сам хочу.
И вот я здесь, в мире, где мне ничего не угрожает, где никто от меня не будет требовать невозможного, где я смогу заниматься тем, чем сам хочу.
Это ли не счастье?
Глава 2
Семнадцать лет я прожил в мире, где дети убивают детей. Один год я пролежал в коме в мире, где всё прекрасно.
Казалось бы, что может произойти за жалкий год? Ну… нашествие пришельцев, восстание из мёртвых моего кумира детства — Капитана Америки, появление множества чудиков в самых разных костюмах и с самыми разными суперсилами. И вот, казавшийся таким милым местом мир вдруг превращается непонятно во что.
А ещё мама… Моя любимая мама осунулась, приобрела огромные мешки под глазами, которые даже косметика с трудом скрывала, и её аристократично бледная кожа превратилась в болезненно бледную. В общем, выглядела она практически как я, лишь худоба не настолько сильна, да и стакан она поднимает без проблем.
Появилась она буквально на следующий день после моего пробуждения и выглядела чрезвычайно радостной, несмотря на маску бизнес-леди. Она даже расщедрилась скованно обнять меня, чего раньше никогда себе не позволяла!
Я же… Я не знал как мне к ней относится. После пусть и короткой, но всё же целой жизни я попросту не мог остаться пят… шестнадцатилетним подростком. Нет, я всё ещё любил её и относился как к матери, но что-то изменилось. Будто бы между нами выросла пропасть, которую я не знал как преодолеть.
И мама это заметила, потому надолго не задержалась в палате и ушла, сославшись на неотложные дела. Выглядела она при этом подавленнее некуда. Надо ли менять такое положение дел? Безусловно. Но как такое исправлять я не знал.
Ладно, отложим семейные вопросы и вернёмся к более важным на данный момент вещам. Что со мной вообще произошло? Был ли мир шиноби долгим сном? Глюком? Или ещё чем-то нереальным?
Я отказывался в это верить, ведь тогда все мои достижения и ошибки попросту обесценивались. Получалось, что весь мой жизненный опыт не имел значения. Все смерти, что произошли на моих глазах просто сон? Все зверства, что я совершил плод больного воображения? Тогда мне прямой путь в писатели с такой-то фантазией.