– Скажите, а что стало причиной смерти дяди Андрэ? – Марии явно не понравилось подобное совпадение.
– Сердечный приступ, – отвечала Салтыкова. – Пендоцкий врач, и он сам констатировал диагноз. Действительно, у отца даже посинели лунки ногтей, я держала его мёртвую руку, я видела. Так, говорят, бывает от сердца.
– Так что гонец?
– Ах, да! – очнулась от горестных воспоминаний Полина. – Они оба принимали гонца с почестями, а ко мне привели, как я поняла, на смотрины. Нет, не подумайте, не на мои! Барон Качинский всё нахваливал уединённость моего жилища, его обособленность, вместимость и неприступность. Кажется, они хотели предложить замок в качестве резиденции для кого-то очень важного. Но синьор Джованни, именно так звали гостя, был равнодушен к похвалам и при мне пару раз произнёс, что дело уже решённое. В тот вечер он мало обращал на меня внимания, сказал всего несколько фраз, больше по этикету, чем от души. Вообще было видно, что он не расположен сходиться ни с кем ближе, а желает поскорее покинуть наши края. Он всячески подчёркивал, что всего лишь посланец и роль свою уже исполнил. Его продолжали уговаривать, но он согласился остаться всего лишь до утра, да и то не под одной крышей с незамужней дамой, а там, где он оставил коня и своё снаряжение. Визитёры откланялись, я осталась одна. Я видела, что, уходя, оба – и Качинский, и Пендоцкий – были сильно недовольны, если не сказать злы. Утром я забыла про всё и снова ускакала в лес, хотя погода была гораздо хуже, чем накануне. По всей вероятности, собиралась гроза. Меня это не пугало. Гуляя, я услышала топот копыт. Уже понимая, что это вчерашний гость, чтобы не смущать его лишними прощаниями, я укрылась с Арбалетом в зарослях. Всадник проскакал мимо, я уже хотела было выходить из моего лесного укрытия, как снова раздался цокот. Кто-то скакал вслед.
– Судя по вашему рассказу об уединённости жилья, это не мог быть не кто иной, как ваш опекун, – замечание баронессы вопреки её внешнему бесстрастию показало, насколько внимательно слушала она рассказ своей дальней родственницы. – Или его напарник.
– Вы правы. Это были они оба. Они окликнули господина Джованни, тот остановил коня, и все они спешились.
– Я что-то забыл? – спросил у них итальянец.
– Да! Вы забыли! – наступал на него мой опекун, уже не скрывая своих намерений. – Вы забыли выдать мне бумагу! И поставить на ней священную печать!
– Вы с ума сошли, сударь? – гонец хотел развернуться и сесть в седло. – Мы всё обсудили вчера! Выбрано другое место для посольства, да и вы не являетесь более собственником этого дома. Он по любому исключается из соискателей. Прощайте, господа!
– Нет! Вы никуда не уедете! – взвизгнул Пендоцкий.
– Ваша настойчивость переходит всяческие границы, господа! – гонец взялся за узду и закинул ногу в стремя. – Не пытайтесь долее задерживать меня, иначе я буду вынужден доложить об этом. Ведите себя достойно положению Донатов ордена!
– Отдай печать! Сам ты нам вовсе не нужен! – заголосил Пендоцкий и, ухватив посланника за одежду, повалил его на землю.
Они сцепились в драке. Я чуть не закричала, когда заметила блеснувшее лезвие ножа. Тут мой опекун вытащил из-за пазухи пистолет, подошёл ближе к дерущимся и, улучив момент, выстрелил в упор.
Наступила тишина, потом из-под тела посланца выполз Пендоцкий.
– Обыщи его! – скомандовал Качинский.
Они выворачивали покойнику карманы и дорожные сумки, ругались между собой, шарили по земле рядом с телом, но того, что искали, так и не нашли. Тогда они стали вслух думать о том, как поступить дальше.