Носильщики погнали тележки назад к переходу, чуя правду профессиональным чутьем, хозяева багажа устремились за ними. Мы подхватили наши сумки ДОСААФ, в которых пока лежали лишь смены белья и нехитрый провиант в дорогу и тоже пошли на пятую платформу. Другие пассажиры недоуменно таращились нам вслед.
Молчало станционное радио, словно набрало в рот воды. Под Дубниковским мостом низко, над самыми путями, горели красные огни — тревожные, как сигнал опасности. Дальше по горловине виднелись, разбросанные в понятном только железнодорожникам порядке, синие и всевозможные сигнальные белые.
— Слышишь? — Колька ткнул меня локтем в бок.
Чуть слышно стали подрагивать рельсы, вибрация прошла по платформе. Дежурная по вокзалу решительно пошла к справочной в начале перрона. Сомнений не оставалось: дополнительный подавали на посадку. Он был совсем рядом, между блокпостом и технической библиотекой, скрытый от глаз торцевой стенкой последнего вагона почтово-багажного, как партизан в засаде.
— Идет, родимый, — усмехнулся Колька. — Пора грузиться, партнер.
Вспыхнул свет фар. Махачкалинский дополнительный катил к вокзалу — массивный, тяжелый, преисполненный собственной значимости. В тамбурах замелькали фонари проводников — светлячки в августовской ночи. Вагон тянулся за вагоном, равномерно потряхивая на стыках, поезд был равнодушен к судьбам, надеждам и планам тех, кто разместятся сейчас в его утробе.
— Граждане пассажиры! Поезд номер 233 Москва—Махачкала подается на пятую платформу! — проскрежетал наконец усталый голос из репродуктора.
Но и без объявления уже всё было ясно. Пассажирская орда с чемоданами, детьми и баулами с четвертой платформы устремилась на пятую в стихийной миграции. В этой сутолоке меня задели зачехленным остовом разборной байдарки, наступили на ногу и чуть не спихнули с перрона, я машинально отметил: «Туристы едут. Светлые головы, бесхитростные души. Мать их за ногу!»
— Пятый вагон наш, — сказал я Кольке. — Там купе с девятого по двенадцатое. Мы в одиннадцатом.
Колька кивнул и уверенно двинулся в людской поток, умело лавируя между чемоданами и баулами. Его узкие плечи и тренированное тело позволяли проскальзывать в щели, в которые другие и не пытались протиснуться. Я следовал за ним, пользуясь его «пробивной силой» и думая о предстоящем путешествии.
Тридцать часов в поезде. Потом Астрахань, Каспий, Красноводск… Всё как звенья одной цепи, только цепь эта тянется в неизвестность, и нельзя предугадать, где оборвется. Может, в туркменской пустыне, может, в морской пучине, а может, в московской подворотне, если Нуждин посчитает, что долг отдан не с тем почтением, которого он заслуживает.
Проводница — чистая стюардесса — синий китель и короткая юбка облегали ее невысокую стройную фигуру. Берет с золотыми молоточками был сдвинут набок, покрывая густые темные волосы — мельком глянула наши билеты и пропустила внутрь.
Купе — стандартное, безликое. Синий дерматин, столик с пятнами от чая, сеточки для газет. Но чисто. И пахнет свежим бельем. Наше временное убежище на ближайшие полтора суток
Колька первым делом проверил окно — открывается ли, надежно ли закрывается. Потом осмотрел полки — их крепления, пространство под нижними сиденьями. Спрятали туда багаж. Сели у окна напротив друг друга, ожидая отбытия.
— Ну что, — сказал он, вынимая из походной сумки фляжку со своей таежной настойкой, — накатим за дорогу скатертью?
И в этот момент раздался первый, пробный гудок локомотива. Поезд вздрогнул всем своим многотонным телом, как конь перед дальним походом. Колеса дрогнули, лязгнули буфера, и состав медленно тронулся, унося нас из московской летней ночи навстречу астраханской жаре и туркменской неизвестности.
Фляжка в руке Кольки поблескивала тусклым металлом. Он разлил настойку по маленьким металлическим стаканчикам, и в тесном пространстве купе разлился пряный аромат таежных трав, чуждый железной логике поезда, рассекающего подмосковную ночь.
— За удачу, — сказал он, приподнимая стакан. В этом коротком тосте заключалось всё — и надежда, и готовность принять неизбежное.
Я молча кивнул и опрокинул содержимое в себя. Горло снова обожгло. Напоминание о том, что путь к успеху лежит через тернии.