Девушка завершила свою невероятную, похожую на одну из гоголевских повестей, историю подробным описанием сегодняшнего сна и в очередной раз взглянула на Матрёну. Та словно застряла в состоянии не свойственной ей растерянности и была не в силах из него вырваться.
- Мамочка, тебе плохо? Хочешь воды?
В ответ на заботливое предложение Аннушки, женщина сделала недвузначное движение рукой и тяжело выдохнула:
- И до тебя добрался старый колдун…
Изумлённая девушка уже открыла рот, приготовившись задать вполне прогнозируемый вопрос, но Матрёна, опередив её, продолжила:
- Когда мне было лет семь-восемь, Пётр – младший брат моего отца – попросил его подсобить в строительстве новой бани. Родители решили поехать вместе и взяли с собой меня – на тот момент их единственного ребёнка. Путь наш лежал в Мо́роки, что располагались километрах в сорока на берегу небольшой извилистой речки, если не ошибаюсь, Чернуши. Дядина деревня состояла из десяти или чуть более подворий. Люди там жили небогато, но и не бедствовали, потому что умели работать. Пётр и его молодая жена совсем скоро ожидали пополнение, потому и торопились со стройкой.
В то время, как мама и папа трудились, я, скрываясь от палящего летнего солнца, либо играла в тени высокого, раскидистого тополя, либо сидела на песчаном берегу, где речной бриз делал пребывание более комфортным. Другие ребята в Мо́роках были, но они почему-то предпочитали находиться возле своих взрослых. Жители деревни были общительны и дружелюбны между собой, но явно сторонились чужаков. И даже на меня из-за своих изгородей они смотрели не с умилением, свойственным большинству взрослых, когда речь заходит о детях, а скорее с каким-то искренним сожалением или беспокойством.
Однажды, сделав из гибкой ветки некое подобие удочки, я ловила среди камышей «рыбку», которая в изобилии водилась в омутах Чернуши. Неожиданное прикосновение заставило меня сильно вздрогнуть. Позади, положив худую руку на моё плечо, стоял старик, длинные спутавшиеся волосы и борода которого были белы, как снег. Он приветливо поинтересовался, «охотно ли сегодня клюёт на приманку вконец обленившийся жирный налим?» И в тот же миг громко рассмеялся, заметив испуг и растерянность в моих глазах.
Дед был очень обходителен, интересовался, кто я, что здесь делаю, надолго ли родители планируют задержаться в этих местах? А выспросив всё, посетовал на замкнутость немногочисленных соседей и пригласил к себе на чай со свежими булочками, испечёнными лишь пару часов назад, да, в придачу, ещё не успевшими остыть.
Что может понимать наивный ребёнок, ничего не знавший об опасностях, способных исходить от незнакомцев? Подкупленная вежливостью и радушием дедушки я направилась прямиком к его избе, находившейся на краю деревни и отстоявшей почему-то чуть поодаль от других строений. Комната была чистой и ярко освещённой. Из окон хорошо просматривались живописные окрестности. Хозяин дома поставил кипятиться чайник, а сам, аккуратно убрав с большого подноса светлое полотенце, предложил мне выбрать наиболее понравившуюся булочку. Выпечка вся была, словно на подбор, пышная, румяная, до невозможности аппетитная. А её удивительный аромат стёр последнюю грань недоверия, полностью расположив меня к новому знакомому.
Когда добрая половина кружки уже распрощалась с чаем, и последний кусок второй булки скрылся за моей щекой, старик вдруг изменился в лице. От прежней добродушной улыбки не осталось и следа. Только сейчас, совсем вблизи, я рассмотрела его чёрные глаза. Они были словно пуговицы – стеклянные и холодные. Губы стали быстро повторять какие-то непонятные слова, похожие на страшную считалку. Мне хотелось закрыть уши ладонями, но он крепко схватил меня за запястья и приказал слушать. От громко произносимой им абракадабры у меня начало мутиться сознание, а ноги и руки отказывались повиноваться. Старик будто овладевал моей волей и разумом. И в тот момент, когда я уже почти перестала что-либо слышать и ощущать, в запертые изнутри двери избы кто-то с силой постучал.
Старик отпрянул в угол, спрятавшись за печь, но поняв бессмысленность этого манёвра, устремился к окну, выходившему в сад. Молниеносно открыв засов, он, подобно огромной птице, выпорхнул наружу. Словно запоздалое эхо с улицы донеслись его слова: «Всё равно доберусь. Тот, кто испробовал моего хлебушка, уже никуда от меня не денется».