Ради получения дополнительных продуктовых карточек, жизненно необходимых голодающей многодетной семье, Аннушка пошла работать. Маленькая, хрупкая шестнадцатилетняя девушка на равных со взрослыми, сильными, «толстокожими» мужиками участвовала в лесосплаве на реке, растаскивая длинным, тяжёлым багром заторы и направляя по течению необъятные стволы, готовые увлечь всякого в эпицентр своей непрерывной борьбы за право плыть по поверхности. Выданные ей в конторе старые резиновые сапоги, давно прохудившиеся во многих местах и явно не соответствующие размером для подобной деятельности, быстро наполнялись ледяной водой как через края сверху, так и через дыры снизу. Ноги, пребывающие большую часть суток в холоде и сырости, совсем скоро начали гнить, покрываясь незаживающими нарывами. Но девушка, отрывая по утрам со стиснутыми от нестерпимой боли зубами прилипшие ко гноящимся ранам повязки, всегда помнила, ради чего и, главное, ради кого она страдает, а если потребуется, будет и дальше смиренно страдать. Правда, в последствии, любой контакт Аннушки с холодной водой доводил её до оторопи. Глубокие раны на юном теле наложили на неё свой несмываемый отпечаток, превратившийся в более зрелом возрасте в неизживаемую фобию.
Каким-то невероятным чудом Матрёне удалось в те голодные годы сберечь от изъятия кормилицу семьи - корову. Она прятала её в глубине стоящего за пригорком, на самом краю их большого земельного надела, сарая, всеми правдами и неправдами пытаясь скрыть животинушку от властей и некоторых завистливых соседей. Молоко, сметана и масло, скудно даваемые Беляной, не только спасали её хозяев, но и помогали им иногда в результате мена получить другие дефицитные продукты. Особо велика была радость женщины, когда удавалось раздобыть немного муки. Тогда, смешав этот бесценный дар со съедобными травами, в изобилии растущими в округе, она могла испечь лепёшки и накормить своих сильно исхудавших чад. Особой заботы требовал родившийся через месяц после отъезда папы сынишка, ставший седьмым ребёнком в доме. Не могла Матрёна оставить в беде и соседей, делясь с особо нуждающимися последним. Даже самые жестокие лишения и тяготы, болезни и горести, как бы усердно они ни старались, не сумели убить в ней Человека.
Степан был одним из многих соколо́вских жителей, что вызвались отправиться на фронт по собственной воле. Он ушёл в сентябре сорок первого, а через два года, достигнув восемнадцатилетия, последовал его примеру и Ваня. На момент отъезда их отношения с Аннушкой можно было уже смело назвать романтическими. Ребята часто проводили время вместе, наблюдая за звёздами, любуясь окружающими пейзажами, и вовсю строили планы на будущее. Он читал ей свои стихи, она с благодарностью и благоговейным трепетом их слушала, по привычке записывала и заучивала.
«Навсегда запомни этот миг!
Миг, что никогда не повторится:
Бре́зжущий в зеницах лунный блик,
Наши жизнерадостные лица.
Ночь, украшенную россыпью огней,
Чёрный лес, белеющие дали,
Хоровод таинственных теней -
Всё, чему значенья не придали.
Избегай поверхностных речей,
Обделяющих вниманием крупицы.
В жизни не бывает мелочей!
Жизнь без мелочей не состоится!»
Парень, как и его невеста, тоже остался без отца и по праву старшего мужчины в доме принял на себя ответственность за семью. Но даже под прессом неустанной нагрузки, пока был рядом, находил возможность оказывать помощь Матрёне в её ещё более тяжёлой ситуации.
Второй и третий годы от начала войны были самыми страшными. Ударом для семьи, от которого любящая и заботливая мама так и не сумела полностью оправиться, стала смерть от скарлатины обожаемой всеми пятилетней Лизаветки - белокурой девочки с вьющимися волосами и голубыми глазами, в точности напоминавшей ангелочка с церковной литографии. Чуть позже, с промежутком в несколько месяцев, умерли от тифа трёхлетний Шурик и шестилетний Толик. Целительный дар Матрёны, поставивший на ноги бессчётное число людей малознакомых, волею безжалостного рока оказался бесполезен для самых близких. Возможно ли представить, что творилось на душе у матери, вынужденной собственноручно хоронить своих родимых, беззащитных, маленьких детишек? С этой непрощённой виной женщина прожила всю оставшуюся жизнь и уже никогда не была той румяной, бойкой, жизнерадостной бабой, какую знала вся округа. Её по-прежнему добрый взгляд растерял прежний блеск, лицо стало серым, а фигура немного ссутуленной, напоминая знак вопроса в конце самой важной фразы, которой ей чертовски хотелось пронзительным криком адресовать судьбе: «За что?»