Догорающие дрова громко потрескивали, то и дело стреляя в воздух яркими искрами. Без языков пламени в часовне стало темно, но раскалённые докрасна угли ещё активно отдавали свой жар. Аннушка, утомлённая выпавшими в этот день на её долю испытаниями, время от времени проваливалась в дремоту. Девушке снились испуганные Галя и Нина, тщетно пытающиеся её отыскать, свирепый медведь, выглядывающий из-за деревьев, полный клюквы кузовок, потерянный где-то на болоте. Каждый из увиденных короткометражных фильмов, сценаристом и режиссёром которых выступало её сознание, завершался мучительным пробуждением. Организм требовал продолжительного отдыха, а мозг, терзаемый переживаниями, никак не позволял себе расслабиться.
В какой-то момент Аннушке стало казаться, что измученный рассудок заблудился между реальностью и вымыслом. Ей вдруг померещилось, будто с улицы доносится звук множества шагов. Как в том документальном фильме о войне, где сотни пленных немецких солдат плетутся по брусчатке полуразрушенного европейского города. Их тяжёлая, обречённая поступь в точности напомнила девушке ту, что слышалась теперь в ночи. Дабы развеять сомнения, она с усилием поднялась и направилась к окну.
То, что ещё несколько мгновений назад казалось ей игрой разума, теперь превратилось в жуткую правду. Всего в паре метров от двери проходили молчаливым строем человеческие фигуры, чья безжизненная бледность особо подчёркивалась серебряным светом Луны. Они шли ровно, не нарушая общего такта, не раскачиваясь и не поворачивая голов. Молодые и старые, мужчины и женщины – их были десятки. И в этом монотонном движении, напоминавшем траурную процессию, было что-то ужасающее. Взгляд девушки, ограниченный оконными откосами, не мог выявить хвост колонны, участники которой собирались вокруг того самого холма, что находился в непосредственной близости от убежища скованной страхом Аннушки. Уставившись стеклянными глазами в одну точку, они будто выискивали кого-то или чего-то в темноте. Шествие остановилось, когда замыкающие смешались с терпеливо ожидавшей их прибытия толпой.
Серая бесформенная масса, в которой теперь уже сложно было различить отдельно взятые тела, замерла. Наблюдавшая за происходящим девушка не осмеливалась отвернуться, хотя была бы безмерно рада не видеть этого вовсе. От тех фигур, что своими спинами обрамляли зловещий круг, девушку отделяло совсем немного, и только темнота и тишина до сих пор позволяли ей сохранять своё присутствие в тайне.
Внезапно люди начали расступаться. В освободившемся между ними пространстве мелькнула чья-то большая, белая голова, носитель которой, как видно, был значительно выше присутствующих. Он неспешно поднялся на холм и внимательно оглядел ожидавших его появления людей, будто проповедник свою паству перед мессой. Создавалось впечатление, что в тот момент даже Луна была участницей странного обряда – она повисла точно над макушкой появившегося из ниоткуда персонажа. Ночное солнце, словно софит, направленный на театрального актёра, своим ярким свечением выделяло именно его силуэт, умело вырванный из объятий тьмы.
Таинственный «пастор» стоял вполоборота от Аннушки, но этого было достаточно, чтобы частично разглядеть его. Он точно не мог быть молодым - всё говорило об обратном. Объёмная рубаха и штаны какого-то старого покроя, висели на нём как балахон. Светлая ткань, из которой они были сшиты, сливалась с цветом его волос и бороды. Сгорбленная спина и длинные худые конечности выделяли в нём скорее векового, высушенного годами старца.
Какое-то время он молча осматривал собравшихся вокруг холма «зрителей», медленно поворачиваясь против часовой стрелки, но вскоре, завершив полный оборот вокруг своей оси, остановился. Острому взору Аннушки отчётливо предстали черты его бледного лица. Тёмные глаза, своей чернотой терявшиеся в ночи, длинный, острый нос, мохнатые, сросшиеся брови, косматая, неухоженная борода, копна растрёпанных, серебристо-белых волос и… до боли знакомый, колючий, пронзительный взгляд. Девушка, попытавшись укрыться за своими небольшими ладошками, едва не вскрикнула от ужаса. Сомнений быть не могло: «Пушкарь!»
Понимая, что она вновь невольно оказалась во власти колдуна, Аннушка нащупала рукой и поместила поверх одежды серебряный кулон, подаренный мамой. Это был совсем небольшой футляр, размером с два напёрстка, наполненный святой водой, который девушка всегда брала с собой, отправляясь в неблизкий путь. Вручая дочери оберег, Матрёна говорила, что он, в совокупности с молитвой, сможет её защитить от угроз и напастей.