- Кто же наделил вас полномочиями судьи и палача, имеющих право распоряжаться чужими судьбами ради беспощадного культа возмездия?
Черты старика в очередной раз претерпели существенные изменения. Его скулы заиграли своими желваками, брови нахмурились, лицо приняло не самое доброе выражение.
- Я всего лишь остро жаждущий правосудия старик, вольный на основе своего личного опыта принимать решения без чьего-либо одобрения или приказания! И так уж написано на роду, что именно ты поможешь мне его добиться. Напрямую или косвенно, по собственной воле или нет – это зависит не от меня. Правильный выбор требуется сделать тебе! Стоящие за моей спиной фигуры, когда-то тоже бывшие людьми, в один судьбоносный момент приняли неверное решение, и теперь вынуждены платить за него немыслимо высокую цену. Они в вечном моём услужении. Боюсь, то же самое может ожидать и тебя, если мудрость и сговорчивость не возьмут верх над поразительной недальновидностью и упёртостью!
От пульсирующей боли в висках и навалившейся вдруг безысходности Аннушка не смогла сдержать слёз. Она хотела бы сейчас открыть глаза и облегчённо выдохнуть, осознав, что это был просто кошмарный сон. Но, увы, её по-прежнему окружала кошмарная реальность.
- О каком выборе вы говорите? Я не хочу быть участницей этого! Пожалуйста, отпустите меня.
Дед Пушкарь на мгновение обернулся в направлении своей преданной свиты, будто указывая девушке на её присутствие. Затем многозначительно покачал головой и холодно произнёс:
- Увы! Ты можешь стать моей бессмертной и бессменной ученицей и помощницей, которой я передам все свои знания. Либо, из милой, энергичной румяной девушки превратишься в ужасное, безвольное существо, которое будет безропотно исполнять все мои поручения, не имея ни единого шанса на освобождение и возможность что-то изменить. Вся наша жизнь – ежесекундная необходимость в самоопределении. Плата за ошибку может быть непомерной. Но кто бы ни пытался доказывать обратное, выбор у человека есть всегда!
Как тогда, шесть лет назад, Аннушка почувствовала себя загнанным в угол зверем, инстинкт самосохранения которого, подпитываемый адреналином, заставлял его до последнего дыхания бороться с врагом. Хорошо помня прошлую реакцию колдуна на произнесённые ею слова, девушка собралась с мыслями и уверенно выдала:
- Лука и Марка оттрудился, молился. Вынес крест из семидесяти небес...
Старик опешил. На его искривившемся лице читалось недоумение. Он словно не был готов к такому развитию событий. Издавая сквозь стиснутые зубы какие-то нечленораздельные звуки искажённым гримасой злобы ртом, корчась в немыслимых судорогах, напоминавших танец шамана в состоянии транса, Пушкарь дрожащей левой рукой потянулся к Аннушке. В это время на помощь к своему попавшему в опасность хозяину нескладным, ковыляющим шагом уже спешили его верные прислужники. Понимая, что одной молитвы может быть недостаточно, девушка стремительным движением открыла свою подвеску-оберег и плеснула его содержимое на колдуна.
Бо́льшая часть святой воды попала ему на ладонь. Старик молниеносно её отдёрнул и, будто сдувающийся воздушный шарик, исчез из поля зрения остолбеневшей от стремительности развивающихся событий Аннушки. Мгновение спустя, где-то совсем рядом, тяжело вспорхнула ввысь огромная тёмная птица, удаляющийся шум крыльев которой был слышен ещё некоторое время. Вместе со стариком, на счастье девушки, пропали и другие участники жуткой сцены. Обессиленная и подавленная, тщетно пытающаяся не замечать мучительной боли, Аннушка с большим трудом поднялась на ноги.
Глава 14.
Всё вокруг начинало преображаться. Над горизонтом, словно растекающаяся по листу бумаги акварель, разрасталась бледная полоска приближающегося рассвета. Ветер почти стих. Сделав несколько шагов, девушка ощутила правой ступнёй влажное прикосновение полёгшей травы, обильно покрытой холодной сентябрьской росой. Оказалось, что она была лишь в одном сапоге, второй, видимо, слетел, пока её волокли по земле к холму.
Добравшись до часовни, девушка легла на сооружённую ранее постель и накрыла лицо платком. Сердце колотилось, перед закрытыми глазами мелькали разноцветные огоньки, в ушах стоял ровный гул. Вкус страха, который Аннушка ещё недавно явственно ощущала всеми своими рецепторами, куда-то улетучился. Но осталось его горькое, тошнотворное послевкусие. Сейчас она бы предпочла умереть, чем вновь пережить события уходящей ночи.