Этот факт заставил Аннушку отвлечься от чтения и вновь обратиться к старушке.
- Любовь Ивановна, как вы думаете, с какой целью отец Серафим столько раз приходил в Ва́гино, позволяя быть замеченным, но не предвещая в тот момент своим появлением никаких бед жителям?
- Ты очень внимательна к деталям, внучка. Это тебе здорово пригодится в жизни! Всякий раз перечитывая дневник, я останавливалась на эпизоде с клубом и задавалась тем же вопросом: «Зачем?» И в какой-то момент меня будто осенило. Что в сумме могли дать три слагаемых: вечер субботы, храм, отец Серафим? Батюшка считал крайне важным и полезным для души, и не важно – грешной, кающейся или праведной, предвоскресное всенощное бдение и никогда не пропускал. Значит даже теперь, по прошествии почти века с момента его ухода из лона церкви, он по-прежнему тянется к своему истинному, незабытому, горячо любимому призванию. Значит даже теперь добро и вера по-прежнему сильны в его сердце. Значит даже теперь он остаётся в глубине души тем самым отцом Серафимом, который не представлял своей жизни без храма, служения семье, людям и Богу.
- У меня всё перемешалось в голове — то, с чем я столкнулась, и то, что слышу сегодня, не желает складываться в одну картинку. Зло и добро, самосуд и милосердие, агрессия и кротость. Наверное, это мне и пытался объяснить дед Пушкарь тогда, на кладбище, говоря о слишком размытой границе между понятиями-антагонистами?!
Аннушка вновь повторила вслух выдержки из их последнего разговора, где старик утверждал об отсутствии в мире абсолютных грешников и праведников, о ярлыках, навешиваемых на непонятых и непринятых обществом людей, о многообразии цветовых оттенков, разделяющих черный и белый цвета. Её животный страх перед человеком, казавшимся совсем недавно высшим проявлением зла, уверенно сменялся глубочайшим чувством сострадания. Девушка поймала себя на мысли, что единственным желанием, которое она испытывала в данный момент, была непреодолимая и искренняя потребность, во что бы то ни стало, помочь запутавшемуся в своём беспросветном горе отцу. И от осознания беспомощности крупные слёзы вновь закапали на стол, являя теперь собою не символ пережитых жутких воспоминаний, а знак безусловного прощения.
- Тяжело, внучка?
- Тяжело, Любовь Ивановна. Не описать, как тяжело. А что произошло дальше?
Дня через три после даты последней прочитанной тобой записи, то есть 16-17 августа, ранним утром, ещё до петухов, в мою дверь кто-то с силой забарабанил. Поначалу испугавшись спросонья, я всё же впустила ночного гостя. Им оказался один из членов экспедиции, пребывавший в шоке и не способный сколь-нибудь внятно изъясняться. Немного отсидевшись и совладав с эмоциями, парень поведал, что в ту избу, где он остановился, минуя вход, пришёл жуткий старик с бездонными чёрными глазами и дал сроку до восхода солнца, чтобы они полным составом покинули эти края. В противном случае, обещал забрать всех учёных с собой, ибо образованные люди могут с пользой послужить и ему. Колдун не ограничился одними лишь словами - хлопнув в ладоши, заставил стёкла вылететь из рам. Валерий Николаевич, встревоженный произошедшим не меньше, чем его подчинённый, тут же отдал распоряжение разбудить оставшихся исследователей, собрать инвентарь, документы и личные вещи и подготовиться к отъезду. Загрузившись в подъехавшую машину и наспех попрощавшись, старший научный сотрудник со своими коллегами навсегда покинули Чернопенье. Вот тогда-то он и оставил за подушкой записи, которые вы держите в руках. По итогу, внучки, напрашивается единственный вывод: попытки постичь древние знания с помощью современных материальных методов обречены не только на провал, но и на постыдное поражение! После отбытия учёных и до сих пор дед Пушкарь в нашей деревне себя ни разу не проявлял. А для чего? Тот самый местный житель, что приютил у себя лишившегося самообладания теоретика, утром, не желая более искушать судьбу, навсегда покинул свою избу. Он, как и другие жертвы, был близким родственником непосредственного участника исчезновения Настеньки и последним из потомков этой троицы, живших когда-то в Чернопенье! Кстати, то строение так и стоит бесхозным, ведь желающих в него заселиться по собственной воле не находится и, уверена, не найдётся. За истёкшие почти одиннадцать лет я больше об отце Серафиме не слыхала. Но ничуть не сомневаюсь — он, как и прежде, не жалея себя, без устали ищет свою любимую и единственную дочь...