Медленно поднявшийся на ноги старик пошатнулся. Одной рукой он прижал к сердцу фотографию, другой закрыл повёрнутое в пол оборота лицо, изо всех сил стараясь сдерживать плач. Но ничто не могло скрыть безмолвного, разрывающего грудь изнутри рыдания. Десятки лет эта боль копилась и преумножалась, и теперь, отыскав выход, огромной приливной волной устремилась туда. Аннушка замолчала. Она понимала, так может плакать только истерзанная душа!
После того, как собеседник смог собраться и продолжить разговор, его голос стал ещё более тихим и дрожащим, чем поначалу.
- Действительно, я когда-то знал батюшку. Хороший был человек. Во всяком случае, старался быть таким. Верил в Бога, в людей, в добро. Доверял Богу, людям, добру. Выше всего чтил милосердие и искренность, взаимоуважение и заботу. Семья являлась для него смыслом жизни. Он пытался исцелять сердца прихожан своей любовью, надеясь таким способом искоренить те зачатки зла, что гнездятся там в ожидании подходящего для выхода момента. Но однажды с ним случилась страшная беда, и с тех пор мы более не встречались.
- Почему вы отрекаетесь от самого себя? Нынешний образ чужд вашей природе!
- Моей природе? Семья и Бог были природой отца Серафима. Когда из его жизни исчезли они, погибла и природа, а следом за ней ушёл сам батюшка. Да, порой прошлое напоминает о себе. Например, желанием полюбоваться хотя бы издали на этот храм, являвшийся для него долгие годы вторым домом. Но, увы, и он, также, как его бывший настоятель, безвозвратно утерян для людей.
- Я уверена, вы ошибаетесь. Даже стерев Бога из своей памяти, не найдя ему места в новой жизни, освободить от его присутствия душу у вас не вышло. Он по-прежнему здесь и, как много лет назад, готов принять вас – своё любимое чадо - в распростёртые объятия. Мне с раннего детства запомнились мамины слова: «На небесах будет больше радости об одном кающемся грешнике, чем о девяноста девяти праведниках, не нуждающихся в покаянии!»
- Верно. Бог, действительно, прощает. Но как быть с тем, в чьей душе с годами лишь растёт нестерпимая боль от утраты, множится непреодолимое чувство вины за собственное бессилие? С тем, чьё сердце не приемлет факта, что мир в порядке вещей способен платить злом и жестокостью за добро и милосердие, а справедливость всё чаще уступает место сговору и беззаконию? Может ли такой человек, чьи карающие действия, пускай и не приносившие ему никогда ни радости, ни удовлетворения, считаться кающимся грешником? Грешником, заслуживающим прощения!
- Я сегодня видела слёзы в ваших глазах. Это не были слёзы закоренелого грешника. Это были слёзы души, много лет пребывающей во тьме, но жаждущей возвращения к свету. Виновные давно наказаны, но ведь мрак так и не рассеялся. И причина этого не в поиске злодеев и отмщении, а в совершенно в другом - невозможности отыскать потерянного ангела. Вашу дочь! Ту единственную и любимую, что вы потеряли почти восемьдесят лет назад и все эти годы не знали покоя, не сумев выполнить перед ней свой последний долг.
- Ну, раз уж тебе известно и это, ты, действительно, знаешь многое. Говорят, время летит незаметно, но это не обо мне. Бесконечные восемьдесят лет растянулись на десятки тысяч дней, сотни тысяч часов и миллионы минут, пронизанных насквозь неоправданными надеждами, помноженными на неумолимую тоску и осознание собственной отцовской несостоятельности. Каждая секунда, отбиваемая сердечным ритмом, отдавалась, отдаётся и ещё долго будет отдаваться в висках горестным звоном набата.
Не было и дня, чтобы мне не привиделся один и тот же сон. Я брожу между огромными дубами, которые своими кронами образовали некое подобие высоких сводов храма. Солнечные лучи, хорошо различимые в этом тенистом природном шатре, едва пробиваются сквозь толщу листвы. Роща, как будто, состоит из залов, соединённых между собой. И таких залов великое множество. Но вот откуда-то из глубины одного из них доносится голос Настеньки: «Папа, помоги! Прошу тебя, помоги!» Звук близко, но отыскать дочку никак не получается. Её крики разрывают мне сердце, но я ничего не могу сделать. Бьюсь в зелёные стены, тщетно пытаюсь раздвигать ветви, но чем больше усилий прилагаю, тем плотнее они сжимаются. А где-то совсем рядом вновь и вновь, будто острым клинком по живой плоти, режут слова: «Папочка, ну почему ты не идёшь?! Умоляю, помоги!»